-- Хорошо быть молодымъ!.. Этому нечего бояться, что его бросятъ... А всего изумительнѣе то, что это заразительно... Вѣдь, у нея такой же юный видъ, какъ у него!..
-- Лгунъ!..-- сказала она, смѣясь; и смѣхъ ея звучалъ чисто женскимъ обаяніемъ, не имѣющимъ возраста, желаніемъ любитъ и быть любимой.
-- Она изумительна... изумительна!..-- бормоталъ Каудаль, глядя на нее и продолжая ѣсть, со складкою печали и зависти, змѣившейся въ углахъ его рта.-- Скажи, Фанни, помнишь ли какъ мы однажды завтракали здѣсь... давно это было, чортъ возьми!.. Были Эзано, Дежуа, вся компанія... ты упала въ прудъ. Тебя одѣли въ платье сторожа. Это къ тебѣ чертовски шло...
-- Не помню...-- сказала она холодно, и при этомъ вовсе не солгала; эти измѣнчивыя созданія живутъ лишь настоящею минутой, настоящею любовью. Никакихъ воспоминаній о томъ, что было раньше, никакого страха передъ тѣмъ, что можетъ наступить.
Каудаль, напротивъ, весь въ прошломъ, выпивая стаканъ за стаканомъ, разсказывалъ о подвигахъ своей веселой молодости, о любовныхъ похожденіяхъ, о попойкахъ, пикникахъ, балахъ въ оперѣ, кутежахъ въ мастерской, о борьбѣ и побѣдахъ. Но обернувшись, со взглядомъ, горѣвшимъ тѣмъ пламенемъ, что онъ разворошилъ,-- онъ вдругъ замѣтилъ, что Жанъ и Фанни его не слушали, занятые обрываніемъ виноградинъ съ вѣтокъ, изъ губъ другъ у друга.
-- Какой вздоръ я говорю! -- сказалъ онъ.-- Я разумѣется надоѣлъ вамъ... Ахъ чортъ побери!.. Глупо быть старымъ!
Онъ всталъ и бросилъ салфетку.-- Получите за завтракъ, дядя Ланглуа...-- крикнулъ онъ въ сторону ресторана.
Онъ грустно удалился, волоча ноги, словно подтачиваемый неисцѣлимой болѣзнью. Любовники долго провожали глазами его высокую фигуру, горбившуюся въ тѣни золотистыхъ листьевъ.
-- Бѣдняга Каудаль!.. Это правда, что онъ старѣетъ...-- прошептала Фанни, съ нѣжнымъ состраданіемъ. Когда Госсэнъ началъ негодовать на то, что Марія, натурщица и дѣвушка легкаго поведенія, могла забавляться страданіями Каудаля и предпочла великому артисту... Кого же? Моратера, маленькаго бездарнаго художника, имѣющаго за себя только молодость, она захохотала:-- Ахъ, ты наивный... наивный...-- закинула его голову и, обхвативъ ее обѣими руками у себя на колѣняхъ, впилась въ его глаза, въ его волосы, словно вдыхая ароматъ букета.
Вечеромъ въ этотъ день, Жанъ въ первый разъ поѣхалъ къ любовницѣ, просившей его объ этомъ уже три мѣсяца: