Когда она состарится, что будетъ съ несчастнымъ созданіемъ, съ которымъ онъ такъ долго не разставался? Когда кончатся оставленныя имъ деньги, куда она пойдетъ, на какое опустится дно? Вдругъ въ его памяти встала та несчастная женщина, которую онъ встрѣтилъ однажды вечеромъ въ англійской тавернѣ и которая умирала отъ жажды надъ ломтемъ копченной лососины. Въ такую женщину превратится и та, чью страстную и вѣрную любовь онъ принималъ столько времени... Эта мысль приводила его въ отчаяніе... А между тѣмъ, что дѣлать? Если онъ имѣлъ несчастіе встрѣтить эту женщину и жить съ нею нѣкоторое время, неужели онъ изъ-за этого осужденъ на то, чтобы не разставаться съ нею всю жизнь и принести ей въ жертву все свое счастье? Почему онъ, а не кто либо другой? Развѣ это справедливо?
Запрещая себѣ видѣться съ нею, онъ однако же писалъ ей; и его письма, намѣренно положительныя и сухія, подъ мудрыми и успокоительными совѣтами выдавали его волненіе. Онъ предлагалъ ей взять изъ школы Жозефа и заниматься съ нимъ, чтобы разсѣяться; но Фанни отказалась. Къ чему ставить ребенка лицомъ къ лицу съ ея горемъ, съ ея отчаяніемъ? Достаточно уже было воскресенья, когда мальчикъ скитался со стула на стулъ, изъ столовой въ садъ, угадывая, что въ домѣ произошло несчастье и не смѣя спросить о "папѣ Жанѣ", съ тѣхъ поръ какъ ему съ рыданіями заявили, что онъ уѣхалъ и больше не вернется.
-- Значитъ, всѣ мои папаши уѣзжаютъ!
Эти слова ребенка, помѣщеныя въ полномъ горечи письмѣ, тяжело легли на душу Госсэна. Вскорѣ мысль о томъ, что Фанни продолжаетъ жить въ Шавилѣ, стала настолько угнетать его, что онъ посовѣтовалъ ей переѣхать въ Парижъ, чтобы хоть кое съ кѣмъ видѣться. Имѣя печальный опытъ съ мужчинами и разрывами, Фанни въ этомъ положеніи увидѣла лишь эгоистическую надежду избавиться отъ нея навсегда, и она высказала ему это чистосердечно въ письмѣ:
"Помнишь, что я тебѣ говорила?.. Что я останусь твоею женою, несмотря ни на что, твоей любящей и вѣрной женою. Нашъ маленькій домикъ напоминаетъ мнѣ объ этомъ, и я ни за что въ мірѣ не хочу его покинуть... Что буду я дѣлать въ Парижѣ? Я съ отвращеніемъ думаю о моемъ прошломъ, которое отдаляетъ тебя отъ меня; подумай, чему ты насъ подвергаешь... Ты, повидимому, очень увѣренъ въ себѣ? Въ такомъ случаѣ, пріѣзжай, злой человѣкъ... Пріѣзжай, одинъ разъ, одинъ только разъ!"...
Онъ не поѣхалъ; но однажды въ воскресенье днемъ, сидя въ своей комнатѣ за работой, онъ услыхалъ, какъ въ дверь его дважды постучали. Онъ вздрогнулъ, узнавъ ея стукъ. Боясь встрѣтить внизу отказъ, она однимъ духомъ, взбѣжала наверхъ никого не спрашивая. Онъ подошелъ, заглушая звукъ шаговъ въ мягкомъ коврѣ и чувствуя сквозь дверь ея дыханіе:
-- Жанъ, ты дома?..
Ахъ, этотъ покорный, разбитый голосъ!.. Еще разъ, не громко: "Жанъ!.." Затѣмъ жалобный вздохъ, шелестъ письма, ласковое слово и прощальный поцѣлуй, обращенный къ двери.
Когда она сошла съ лѣстницы, медленно, словно ожидая, что ее вернутъ, Жанъ поднялъ и распечаталъ письмо. Утромъ хоронили маленькую Гошкорнъ въ пріютѣ для больныхъ дѣтей. Она пришла вмѣстѣ съ ея отцомъ и нѣсколькими лицами изъ Шавиля, и не могла отказать себѣ въ томъ, чтобы зайти къ нему, увидѣть его или хоть оставить ему эти написанныя заранѣе строки: "...Я вѣдь тебѣ говорила!.. Если бы я жила въ Парижѣ, я бы только и дѣлала, что поднималась и спускалась по твоей лѣстницѣ... До свиданія, другъ: я возвращаюсь въ нашъ домикъ"...
Когда онъ читалъ, съ глазами полными слезъ, онъ припоминалъ ту же сцену на улицѣ Аркадъ, горечь любовника, котораго она не приняла, просунутое подъ дверь письмо и безсердечный хохотъ Фанни. Значитъ, она любила его сильнѣе, чѣмъ онъ Ирену! Или же мужчина, болѣе чѣмъ женщина вовлеченный въ жизненную и дѣловую борьбу, не можетъ отдаваться любви такъ исключительно, какъ она, забывая и дѣлаясь равнодушнымъ ко всему, что не есть его страсть, всепоглощающая и единственная?