Онъ окликнулъ проѣзжавшаго мимо извощика, и, садясь, сказалъ:
-- Кстати о Фанни; знаете ли вы новость? Фламанъ помилованъ, вышелъ изъ Мазасской тюрьмы... Это результатъ прошенія Дешелетта... Бѣдный Дешелеттъ! И послѣ смерти сдѣлалъ добро.
Не двигаясь, но съ безумнымъ стремленіемъ бѣжать, догнать эти колеса, катившіяся быстро по темной улицѣ, на которой только что загорался газъ, Госсэнъ удивлялся своему волненію. "Фламанъ помилованъ!., вышелъ изъ тюрьмы"!.. повторялъ онъ про себя, угадывая въ этихъ словахъ причину молчанія Фанни за послѣдніе дни, ея жалобы, внезапно стихшія подъ ласками утѣшителя; ибо первая мысль освобожденнаго была устремлена конечно къ ней.
Онъ припомнилъ любовныя письма, помѣченныя тюрьмою, упорство, съ которымъ Фанни защищала этого человѣка, тогда какъ она совсѣмъ не дорожила остальными своими бывшими любовниками; и, вмѣсто того, чтобы поздравить себя съ обстоятельствомъ, которое такъ легко освобождало его отъ всякой тревоги, отъ всякихъ угрызеній совѣсти, какая-то смутная тоска не дала ему спать большую часть ночи. Почему? Онъ ее не любитъ; онъ думаетъ только о своихъ письмахъ, оставшихся въ рукахъ этой женщины: быть можетъ, она станетъ читать ихъ тому, другому... Быть можетъ (кто поручится?) подъ вліяніемъ злобы воспользуется ими когда-нибудь, чтобы смутить его покой, его счастье...
Дѣйствительное-ли? Выдуманное-ли? Или это былъ лишь предлогъ? Какъ бы то ни было, а это опасеніе о письмахъ заставило его рѣшиться на неосторожный шагъ -- на посѣщеніе Шавиля, отъ котораго онъ послѣднее время упорно отказывался. Но кому поручить столь интимное и деликатное дѣло? Въ одно февральское утро онъ выѣхалъ съ десятичасовымъ поѣздомъ, совершенно покойный умомъ и сердцемъ, съ единственною боязнью найти домъ запертымъ и женщину уже исчезнувшей вслѣдъ за своимъ бандитомъ.
Но съ поворота дороги его успокоили отворенныя ставни и занавѣски на окнахъ домика; припоминая волненіе, съ которымъ онъ смотрѣлъ, какъ за нимъ бѣжалъ маленькій огонекъ, онъ смѣялся надъ самимъ собою и надъ хрупкостью своихъ впечатлѣній. Разумѣется, онъ уже не тотъ человѣкъ, который проходилъ тамъ, и, конечно, не найдетъ уже и той женщины. А межъ тѣмъ съ той поры прошло всего два мѣсяца! Лѣса, вдоль которыхъ мчался поѣздъ, еще не одѣлись въ новую листву, а стояли все такіе же голые, и ржавые какъ и въ день ихъ разрыва, когда плачъ разносился по лѣсу.
Онъ одинъ вышелъ на станціи, и дрожа отъ холоднаго тумана, пошелъ по узенькой тропинкѣ, обмерзшей и скользкой, прошелъ подъ аркой желѣзной дороги, не встрѣтилъ никого до "Pavè Les Gardes", на поворотѣ которой увидѣлъ мужчину и ребенка, везшаго въ сопровожденіи станціоннаго служащаго, тачку нагруженную чемоданами.
Ребенокъ, закутанный въ шарфъ съ надвинутой на уши фуражкой, сдержалъ восклицаніе, проходя мимо него. "Да это Жозефъ!" подумалъ Жанъ, изумленный и опечаленный неблагодарностью малютки; и, обернувшись, онъ встрѣтилъ взглядъ человѣка, державшаго ребенка за руку. Умное, тонкое лицо, поблѣднѣвшее отъ долгаго заточенія, готовое платье, купленное наканунѣ, бѣлокурая бородка, не успѣвшая отрости со времени выхода изъ тюрьмы... Да это Фламанъ, чортъ побери! Жозефъ -- его сынъ?..
Онъ мигомъ припомнилъ и понялъ все, начиная съ письма, хранившагося въ ящичкѣ, въ которомъ красавецъ-граверъ поручалъ любовницѣ своего ребенка, жившаго въ деревнѣ, вплоть до таинственнаго прибытія малютки, и смущенное лицо Эттэма, когда Жанъ заговорилъ объ этомъ пріемышѣ, и взгляды, которыми обмѣнивались Фанни и Олимпія; ибо всѣ они были въ заговорѣ, съ цѣлью заставить его кормить сына этого преступника. Ахъ какъ онъ глупъ, и какъ они должно быть, смѣялись надъ нимъ!.. Онъ почувствовалъ отвращеніе при мысли объ этомъ постыдномъ прошломъ и желаніе бѣжать отсюда, какъ можно дальше; но его смущали разныя вещи, которыя ему хотѣлось узнать. Мужчина съ ребенкомъ уѣхалъ; почему же не уѣхала Фанни? А затѣмъ письма... Ему нужны письма, онъ ничего не долженъ оставлять въ этомъ злополучномъ и грязномъ мѣстѣ!
-- Сударыня... Баринъ пріѣхалъ!..