Губы его выражали полное равнодушіе, но блескъ глазъ выдавалъ его. Фанни отвѣтила.
-- Отецъ на свободѣ... Онъ пришелъ и взялъ его...
-- Онъ вышелъ изъ Мазасской тюрьмы, не такъ ли?
Она вздрогнула, не хотѣла лгать.
-- Ну, да... Я ему обѣщала, и исполнила свое обѣщаніе... Сколько разъ у меня являлось желаніе оказать тебѣ все, но я не осмѣливалась, боялась, что ты отошлешь назадъ несчастнаго малютку...-- И застѣнчиво прибавила:-- Ты такъ ревновалъ тогда...
Онъ презрительно расхохотался. Ревновалъ! Онъ! Къ этому каторжнику!.. Полно, пожалуйста!.. И, чувствуя, какъ его охватываетъ гнѣвъ, онъ оборвалъ разговоръ и съ живостью сказалъ зачѣмъ пріѣхалъ. Его письма!.. Почему не передала она ихъ дядѣ Сезэру? Это избавило бы обоихъ отъ мучительнаго свиданія.
-- Правда,-- сказала она по-прежнему съ кротостью;-- но я ихъ тебѣ сейчасъ отдамъ, они здѣсь...
Онъ пошелъ за нею въ спальню, увидѣлъ неубранную, лишь наскоро прикрытую постель, съ двумя подушками, вдохнулъ запахъ папиросъ вмѣстѣ съ ароматомъ духовъ, которые узналъ, равно какъ и маленькій перламутррвый ящичекъ, стоявшій на столѣ. Одна и та же мысль пришла въ голову обоимъ: "Онъ не тяжелъ, сказала она, открывая ящикъ... жечь было бы нечего..."
Онъ молчалъ, взволнованный, съ пересохшимъ горломъ, не желая приблизиться къ этой неубранной постели, близъ которой она въ послѣдній разъ, перелистывала письма, наклонивъ голову, съ крѣпкой, бѣлой шеей, подъ каскадомъ поднятыхъ волнистыхъ волосъ, и въ широкомъ шерстяномъ пеньюарѣ, свободно охватывавшемъ ея пополнѣвшій, мягкій станъ.
-- Вотъ они!.. Всѣ тутъ!