Онъ запирается и даже обѣдаетъ въ комнатѣ, не сходя къ общему столу, читаетъ, ничего не видя, бросается на кровать и пробуетъ сократить часы ожиданія разглядываніемъ "Кораблекрушенія Лаперуза" и "Смерти капитана Кука", висящихъ на стѣнѣ и засиженныхъ мухами; цѣлыми часами простаиваетъ онъ, облокотясь на балконѣ изъ гнилого дерева, защищенный желтою шторой, на которой столько заплатъ, сколько на парусѣ рыбацкой лодки.
Его гостиница -- "Гостиница Молодого Анахарсиса", названіе которой, случайно попавшееся ему въ справочной книгѣ, соблазнило его, когда онъ уславливался о свиданіи съ Фанни; это старый трактиръ, отнюдь не роскошный и даже не очень опрятный, но выходящій въ гавань, прямо на море. Подъ его окнами попугаи, кокаду, птицы привезенныя изъ колоній, сладко и безъ конца поющія -- цѣлая выставка на открытомъ воздухѣ, цѣлый птичникъ, клѣтки котораго, поставленныя другъ на друга, привѣтствуютъ занимающійся день звуками, свойственными лишь дѣвственному лѣсу; но звуки эти, по мѣрѣ того какъ надвигается день, заглушаются шумомъ работъ въ гавани, прерываемыхъ колоколомъ Notre-Dame-de-la Garde.
Въ воздухѣ стоитъ непрерывный гулъ ругательствъ на разныхъ языкахъ, раздаются крики лодочниковъ, носильщиковъ, продавцовъ раковинъ, удары молота въ докахъ, скрипъ крановъ, звучный грохотъ повозокъ на мостовой, звонъ колоколовъ, плескъ откачиваемой изъ трюмовъ воды, шипѣніе выпускаемыхъ паровъ, и всѣ эти звуки еще отражаются и усиливаются сосѣдствомъ гладкой морской поверхности, надъ которой время отъ времени разносится хриплый ревъ, дыханіе морского чудовища -- большого трансатлантическаго парохода, отплывающаго въ открытое море.
Запахи также возбуждаютъ воспоминаніе о далекихъ странахъ, о набережныхъ, еще ярче залитыхъ солнцемъ, еще болѣе жаркихъ, чѣмъ эта; сандалъ, кампешевое дерево, выгружаемое здѣсь, лимоны, апельсины, фисташки, бобы, острый запахъ которыхъ поднимается вмѣстѣ съ вихремъ экзотической пыли въ воздухъ, насыщенный вкусомъ соленой воды, горѣлой травы и жирнаго чада, несущагося изъ кухмистерскихъ.
Къ вечеру звуки утихаютъ, запахи разсѣиваются въ воздухѣ и исчезаютъ: Жанъ, успокоенный наступающей темнотою, поднявъ штору, смотритъ на уснувшій черный портъ, надъ которымъ перекрещиваются мачты, реи, бушприты, а тишина прерывается лишь плескомъ веселъ и далекимъ лаемъ собаки на берегу; въ открытомъ морѣ маякъ Планье бросаетъ поперемѣнно длинную полосу свѣта, то бѣлую, то красную; она разрѣзываетъ мракъ, и, словно въ трепетѣ молніи, заставляетъ выступать контуры острововъ, форта и скалъ. Этотъ свѣтящійся взглядъ, направляющій тысячи жизней на горизонтѣ, снова приглашаетъ и манитъ его въ путь, зоветъ его воемъ вѣтра, зыбью волнъ въ морѣ и хриплымъ крикомъ парохода, пыхтящимъ гдѣ-то на рейдѣ.
Надо ждать еще двадцать четыре часа; Фанни должна пріѣхать лишь въ воскресенье. Эти три дня, которыми онъ опередилъ ее, онъ долженъ былъ провести у родныхъ, предполагая все это время отдать любимымъ людямъ, которыхъ онъ не увидитъ, быть можетъ, много лѣтъ, которыхъ, быть можетъ, при возвращеніи не застанетъ уже въ живыхъ; но едва пріѣхалъ онъ въ Кастеле, едва отецъ узналъ, что женитьба его разстроилась и догадался о причинѣ, между ними произошло бурное объясненіе.
Что же мы такое, что такое наши самыя нѣжныя, самыя задушевныя чувства, если гнѣвъ, разразившись между двумя людьми одной крови и одной плоти, вырываетъ и уноситъ любовь, чувство съ такими глубокими и крѣпкими корнями, уноситъ, со слѣпою яростью китайскаго урагана, о которомъ самые суровые моряки не рѣшаются вспоминать и только говорятъ, блѣднѣя: "Не надо объ этомъ говорить"...
Онъ никогда не будетъ говорить объ этомъ, но зато и никогда не забудетъ этой ужасной сцены на террасѣ Кастеле, гдѣ протекло его счастливое дѣтство, въ виду великолѣпнаго, спокойнаго горизонта, сосенъ, миртовыхъ деревьевъ, кипарисовъ, недвижно и съ трепетомъ сомкнувшихся вокругъ отцовскаго проклятія. Вѣчно будетъ онъ видѣть высокаго старика, съ судорожно подергивающимся лицомъ, наступающаго на него, со взглядомъ полнымъ ненависти, изрекающаго слова, которымъ нѣтъ прощенія, выгоняющаго его изъ дому, лишающаго его своего благословенія: "Уходи, уѣзжай съ твоею негодяйкой; ты умеръ для насъ навсегда"!.. А маленькія сестрицы кричали, плакали валялись на ступеняхъ крыльца, прося прощенія за старшаго брата; Дивонна была лишь смертельно блѣдна; она не бросила въ его сторону ни одного взгляда, не простилась съ нимъ, межъ тѣмъ какъ наверху, за окномъ, кроткое и тревожное лицо больной спрашивало, изъ-за чего поднялся весь этотъ шумъ и почему Жанъ такъ быстро уѣзжаетъ, даже не поцѣловавъ ее.
Мысль о томъ, что онъ не простился съ матерью, заставила его вернуться съ полдороги къ Авиньону; оставивъ Сезэра съ повозкой внизу, онъ пошелъ по тропинкѣ и проникъ въ Кастеле черезъ виноградникъ, какъ воръ. Ночь была темная; его шаги скрадывались сухими виноградными листьями, но онъ заблудился, отыскивая въ потемкахъ домъ, ставшій уже для него чужимъ. Входная дверь была заперта, въ окнахъ было темно. Позвонить? Позвать? Онъ не посмѣлъ, побоялся отца. Два или три раза обошелъ онъ вокругъ дома, надѣясь найти гдѣ-нибудь не запертый ставень. Но фонарь Дивонны, какъ видно, прошелъ повсюду, по обычаю каждаго вечера; бросивъ долгій взглядъ на комнату матери, мысленно простясь отъ всего сердца со своимъ дѣтскимъ домомъ, который тоже оттолкнулъ его, онъ убѣжалъ, упрекая себя, и мучась угрызеніями совѣсти.
Обычно передъ долгой разлукой, передъ переѣздами, полными всякихъ опасностей и случайностей, въ видѣ моря и бурь, родные и друзья растягиваютъ прощанье до послѣдней минуты, когда отъѣзжающій садится на пароходъ; послѣдній день проводятъ вмѣстѣ, посѣщаютъ пароходъ и каюту отъѣзжающаго, чтобы лучше представить себѣ весь его путь. Нѣсколько разъ въ день Жанъ видитъ изъ гостиницы эти дружескіе проводы, порою многолюдные и шумные; но особенно умиляетъ его одно семейство, живущее этажомъ выше. Старикъ и старуха, деревенскіе жители, живые, онъ въ суконномъ сюртукѣ, она въ платьѣ изъ желтаго полотна, пріѣхали проводить сына: они не разстаются съ нимъ до самаго отплытія парохода; сидя у окна, въ бездѣльѣ ожиданья, всѣ трое держатъ другъ друга за руки, тѣсно прижавшись одинъ къ другому. Они не говорятъ, а только сидятъ обнявшись.