Жанъ, глядя на нихъ, думаетъ, какимъ веселымъ могъ бы быть его отъѣздъ!.. Отецъ, маленькія сестренки, а рядомъ съ нимъ, опираясь на него легкой трепещущей рукой, та, чей живой умъ и жаждущая приключеній душа уносились вслѣдъ каждому судну, уходящему въ открытое море... Безплодныя сожалѣнія! Преступленіе совершено, чудеса поставлена на карту, остается только уѣхать и забыть...
Какъ долго, какою пыткою тянулись для него часы послѣдней ночи! Онъ ворочался на постели, ждалъ разсвѣта, слѣдя за тѣмъ, какъ мракъ окна окрашивался сѣрымъ, постепенно бѣлѣвшимъ свѣтомъ зари, на фонѣ которой горѣла еще красная искра маяка, потускнѣвшая, когда встало солнце.
Только тогда онъ заснулъ, но былъ разбуженъ лучемъ ворвавшимся въ комнату, вмѣстѣ съ крикомъ продавца птицъ и звономъ безчисленныхъ воскресныхъ колоколовъ Марселя, разносившимся по широкимъ набережнымъ, у которыхъ словно отдыхали суда съ флагами на мачтахъ...
Уже десять часовъ! А скорый поѣздъ изъ Парижа приходитъ въ двѣнадцать! Онъ быстро одѣвается, чтобы идти встрѣчать любовницу; они позавтракаютъ на берегу моря, затѣмъ снесутъ вещи на пароходъ, а въ пять часовъ -- сигналъ къ отплытію.
Чудесный день: по глубокому небу бѣлыми пятнами проносятся чайки; темно-синее море; на горизонтѣ мелькаютъ, отражаясь въ водѣ паруса, клубы дыма, словно естественная пѣснь этихъ солнечныхъ береговъ съ такимъ прозрачнымъ воздухомъ и водою; подъ окнами гостинницъ звучатъ арфы, раздается божественно-легкая итальянская мелодія, каждый звукъ которой глубоко волнуетъ душу. Это болѣе чѣмъ музыка, это окрыленное выраженіе блеска и радости юга, полноты жизни и любви, поднятыхъ до слезъ. И воспоминаніе объ Иренѣ, трепещущее и рыдающее, слышится въ чудной мелодіи. Какъ это далеко!.. Какая чудная, утраченная страна, какое безконечное сожалѣніе о разбитомъ, о непоправимомъ!..
Мимо!
Выходя изъ гостинницы Жанъ встрѣчаетъ на порогѣ мальчика: Письмо для г. консула... Его подали сегодня утромъ, но г. консулъ изволилъ спать. Знатные путешественники рѣдко останавливаются въ гостинницѣ "Молодого Анахарсиса"; поэтому марсельцы особенно рады подчеркивать титулъ своего постояльца... Кто можетъ писать ему'? Никто не знаетъ его адреса, кромѣ Фанни... И, взглянувъ пристальнѣе на конвертъ, онъ содрогается отъ страха; онъ понялъ!
"Нѣтъ! я не ѣду; это было бы такое большое безуміе, на которое у меня не хватаетъ силъ. Для подобныхъ переворотовъ, мой бѣдный другъ, нужна молодость, которой у меня нѣтъ, или ослѣпленіе безумной страсти, которой не хватаетъ намъ обоимъ. Пять лѣтъ тому назадъ, въ наши лучшіе дни, одного знака съ твоей стороны было бы достаточно для того, чтобы я послѣдовала за тобою хоть на край свѣта, ибо ты не можешь отрицать того, что я тебя страстно любила. Я отдала тебѣ все, что имѣла; а когда намъ надо было разстаться, я страдала такъ, какъ не страдала никогда, ни ради одного человѣка! Но подобная любовь, уноситъ много силъ... Чувствовать, что ты молодъ, красивъ, вѣчно дрожать, бояться за свое счастье... теперь я уже больше не могу, ты заставилъ меня жить черезчуръ напряженно, заставилъ слишкомъ много страдать: я -- конченный человѣкъ.
"При этихъ обстоятельствахъ перспектива далекаго путешествія и коренной перемѣны жизни страшитъ меня. Я не такъ не люблю двигаться, и какъ ты знаешь никогда не ѣздила дальше Сенъ-Жермэна! Къ тому же, женщины слишкомъ скоро старѣютъ на югѣ, и тебѣ еще не будетъ тридцати лѣтъ, какъ я уже буду желтой и старой, какъ мадамъ Пиларъ; тогда ты озлобишься на меня за принесенную тобою жертву, и несчастная Фанни должна будетъ расплачиваться за все и за всѣхъ. Послушай, есть страна на востокѣ,-- я читала о ней въ одной изъ книжекъ "Вокругъ Свѣта" -- гдѣ, если женщина обманетъ мужа, то ее зашиваютъ вмѣстѣ съ кошкой въ свѣжую звѣриную шкуру, и бросаютъ на морскомъ берегу этотъ комъ, прыгающій и ревущій подъ жгучимъ солнцемъ. Женщина вопитъ, кошка царапается, обѣ пожираютъ другъ друга, межъ тѣмъ какъ шкура съеживается, тѣсно охватывая эту ужасную борьбу плѣнныхъ, до послѣдняго хрипа, до ихъ послѣдняго содроганія. Нѣчто въ родѣ этой пытки ожидало бы насъ, если бы мы поѣхали вмѣстѣ"...
Онъ остановился на минуту, раздавленный уничтоженный. Покуда хваталъ глазъ, сверкала синева моря "Addio!" пѣли арфы, съ которыми сливался горячій, страстный голосъ... "Addio!" И пустота его разбитой жизни, въ осколкахъ и въ слезахъ, вдругъ встала передъ нимъ, словно опустошенное поле съ убранною жатвой, на которую уже нѣтъ больше надеждъ, какъ нѣтъ надеждъ и на эту женщину, ускользнувшую отъ него...