Очаровательна была эта ласка свѣта, огня, длинныхъ голубыхъ отраженій въ граняхъ зеркалъ, послѣ прогулки по полямъ, послѣ дождя, подъ который они попали, послѣ грязныхъ выбитыхъ дорогъ, надъ которыми уже спускался вечеръ. Но, какъ истому провинціалу, ему мѣшало наслаждаться этимъ случайнымъ комфортомъ недружелюбіе служанки и подозрительные взгляды, которые она бросала на него, до тѣхъ поръ, пока наконецъ Фанни не отослала ее одною фразой: -- уйди, Машомъ... мы сами все сдѣлаемъ.-- Когда крестьянка ушла, хлопнувъ дверью, Фанни сказала:-- Не обращай вниманія, она злится на то, что я тебя люблю... Она говоритъ, что этимъ я гублю себя... Эти деревенскія такъ алчны... Стряпня ея куда лучше ея самой... Попробуй этотъ паштетъ изъ зайца.
Она разрѣзывала паштетъ, откупоривала шампанское, забывая ѣсть сама и глядя все время на него, откидывая до плечъ, при каждомъ движеніи, рукава алжирскаго халата изъ мягкой, бѣлой, шерстяной матеріи, который постоянно носила дома. Въ этомъ видѣ она напомнила ему ихъ первую встрѣчу у Дешелетта; прижавшись другъ къ другу, сидя на одномъ креслѣ, и кушая съ одной тарелки, они вспоминали этотъ вечеръ:
-- Едва я увидѣла тебя,-- говорила она,-- я тотчасъ почувствовала, что ты долженъ быть моимъ... Мнѣ хотѣлось взять тебя, увезти, чтобы ты не достался другимъ... А, что думалъ ты, увидя меня?...
Сначала она внушала ему страхъ; потомъ онъ почувствовалъ къ ней довѣріе и полную близость. -- А, кстати, я тебя съ тѣхъ поръ ни разу не спросилъ,-- сказалъ онъ.-- За что ты тогда разсердилась?.. За два стиха Ля-Гурнери?
Она нахмурила брови, какъ на томъ балу, затѣмъ покачала головой:-- Пустяки... не стоитъ говорить объ этомъ...-- и охвативъ руками его шею, продолжала:-- Я вѣдь тоже боялась... пробовала убѣжать, успокоиться... но не могла, никогда не смогу...
-- Ужъ и никогда!
-- Увидишь!
Онъ отвѣтилъ недовѣрчивой улыбкой, свойственной молодости, не обращая вниманія на страстный, почти грозный оттѣнокъ, которымъ она бросила ему это "увидишь". Объятія этой женщины были такъ нѣжны, такъ покорны; онъ былъ твердо увѣренъ, что ему стоитъ только сдѣлать движеніе, и онъ высвободится...
Да и къ чему освобождаться?.. Ему такъ хорошо въ убаюкивающемъ сладострастіи этой комнаты, голова такъ сладко кружится отъ ласковаго дыханія надъ его отяжелѣвшими, почти смыкающимися вѣками, а передъ глазами проходятъ, еще одѣтые ржавчиной, лѣса, луга, журчанье воды,-- весь день, отданный любви и природѣ...
Утромъ онъ былъ разбуженъ голосомъ Машомъ, кричавшей надъ кроватью, во все горло:-- Онъ тамъ... Хочетъ васъ видѣть...