-- Про какое дѣло? -- спросилъ Госсэнъ сдавленнымъ голосомъ; и снова принялся сосать свою соломинку, слушая любовную драму, захватившую нѣсколько лѣтъ тому назадъ весь Парижъ.
Граверъ былъ бѣденъ и безъ ума отъ этой женщины; изъ боязни, что она его броситъ, и для поддержанія ея роскошной жизни, онъ поддѣлалъ банковые билеты. Уличенный тотчасъ, посаженный въ тюрьму одновременно со своей любовницей, онъ былъ присужденъ къ десятилѣтнему тюремному заключенію, а ей были зачтены шесть мѣсяцевъ предварительнаго заключенія въ Сенъ-Лазарской тюрьмѣ, такъ какъ на судѣ была доказана ея невиновность.
Каудаль напомнилъ Дешелетту, слѣдившему въ то время за процессомъ, какъ она была красива въ маленькомъ тюремномъ чепчикѣ, и какъ была мужественна, безъ тѣни слабости, какъ вѣрна до конца своему возлюбленному... А ея отвѣтъ этой старой туфлѣ, предсѣдателю, а поцѣлуй, который она послала Фламану поверхъ жандармскихъ треуголокъ, крича ему голосомъ, способнымъ тронуть камни: "Не скучай, другъ мой!.. Вернутся еще красные деньки, мы еще будемъ любить другъ друга"!.. Тѣмъ не менѣе это нѣсколько отвратило ее отъ семейной жизни, бѣдняжку!
-- Съ тѣхъ поръ, пустившись въ міръ элегантныхъ людей, она брала любовниковъ на мѣсяцъ, на недѣлю, и никогда больше не сходилась съ художниками...Ужъ и боится же она ихъ!.. Я, кажется, единственный, съ которымъ она продолжала еще видѣться... Время отъ времени она приходила въ мою мастерскую выкурить папиросу... Потомъ прошли мѣсяцы, и я ничего не слыхалъ о ней до того самаго дня, когда встрѣтилъ ее за завтракомъ съ этимъ красивымъ мальчикомъ, кушавшей виноградъ съ вѣтки, которую онъ держалъ въ зубахъ. Я подумалъ: вотъ и опять попалась моя Сафо!
Больше Жанъ не былъ въ состояніи слушать. Ему казалось, что онъ умираетъ отъ того яда, который проглотилъ. Послѣ недавняго холода, теперь грудь сжигалъ ему огонь, и какъ раскаленное добѣла желѣзо, охватывалъ его голову, въ которой шумѣло и которая готова была треснуть. Онъ перешелъ черезъ дорогу, пошатываясь среди колесъ экипажей. Кучера окликали его. Что нужно было этимъ болванамъ?
Проходя по рынку Мадлэны, онъ былъ взволнованъ запахомъ геліотропа, любимымъ запахомъ его любовницы. Онъ ускорилъ шаги, чтобы бѣжать отъ него, и въ ярости, терзаемый бѣшенствомъ, подумалъ вслухъ: "Моя любовница... Да, порядочная грязь!.. Сафо, Сафо! Подумать только, что я прожилъ цѣлый годъ съ нею! " Онъ гнѣвно твердилъ ея прозвище, припоминая, что встрѣчалъ его въ маленькихъ газеткахъ, въ числѣ другихъ прозвищъ легкомысленныхъ женщинъ, въ юмористическомъ Готскомъ Альманахѣ любовной хроники: Сафо, Коро, Каро, Фрина, Жанна де Паутье, Тюлень...
Вся жизнь этой женщины, вмѣстѣ съ четырьмя буквами ея отвратительнаго имени, грязнымъ потокомъ проносилась передъ его воображеніемъ. Мастерская Каудаля, ссоры съ Ля-Гурнери, ночныя дежурства у дверей притоновъ или на половикѣ передъ входомъ въ квартиру поэта... Затѣмъ красавецъ-граверъ, фальшивыя деньги, судъ... бѣленькій тюремный чепчикъ, такъ шедшій къ ней, поцѣлуй, посланный поддѣлывателю банковыхъ билетовъ: "Не скучай, другъ мой". Другъ мой! То же названіе, то же ласкательное слово, которымъ она зоветъ и его! Какой стыдъ! А! онъ смоетъ съ себя эту грязь!.. И все тотъ же запахъ геліотропа, преслѣдовавшій его въ сумеркахъ того же блѣдно-лиловаго оттѣнка, какъ и эти цвѣточки.
Вдругъ онъ замѣтилъ, что онъ все еще ходитъ по рынку, словно по пароходной палубѣ. Онъ пошелъ дальше, быстро добѣжалъ до улицы Амстердамъ, твердо рѣшивъ выгнать изъ своего дома эту женщину, вышвырнуть ее на лѣстницу безъ всякихъ объясненій, крикнувъ ей вслѣдъ въ видѣ оскорбленія ея прозвище. У двери онъ поколебался, раздумывая, и прошелъ нѣсколько шаговъ дальше. Она будетъ кричать, рыдать, выкрикивать на весь домъ весь запасъ уличныхъ ругательствъ какъ тамъ, на улицѣ Аркадъ...
Написать? Да, лучше написать ей, дать ей отставку въ четырехъ словахъ, какъ можно болѣе суровыхъ! Онъ вошелъ въ англійскую таверну, пустынную и мрачную при свѣтѣ газа, присѣлъ къ грязному столику, вблизи единственной посѣтительницы, дѣвицы, съ лицомъ мертвеца, пожиравшей копченую лососину, ничѣмъ не запивая ее. Онъ спросилъ кружку эля, но не дотронулся до нея и принялся за письмо. Но въ головѣ его тѣснилось слишкомъ много словъ, обгонявшихъ другъ друга, а загустѣвшее, испорченное чернило межъ тѣмъ набрасывало ихъ на бумагу чудовищно медленно.
Онъ разорвалъ два-три начатыхъ листка, собирался уйти, наконецъ, ничего не написавъ, какъ вдругъ чей-то жадный, набитый ротъ спросилъ его: "Вы не пьете?... можно?.." Онъ сдѣлалъ знакъ головою, означавшій: можно. Дѣвица набросилась на кружку, осушила ее залпомъ, обнаруживъ этимъ всю свою нищету, такъ какъ у несчастной было въ карманѣ какъ разъ сколько нужно, чтобы утолить голодъ, но не на что было купить немного пива. Въ немъ проснулось состраданіе, смирившее его гнѣвъ и обнажившее передъ нимъ внезапно ужасы женской жизни; онъ сталъ судить съ большею человѣчностью и снова сталъ обдумывать свое горе.