Въ концѣ-концовъ, она ему не солгала; и если онъ ничего не зналъ о ея жизни, то это оттого, что онъ никогда о ней не спрашивалъ. Въ чемъ онъ упрекаетъ ее?.. Въ томъ, что она сидѣла въ тюрьмѣ?.. Но коль скоро она была оправдана и вынесена почти на рукахъ изъ залы суда?.. Такъ что же? То, что она имѣла любовниковъ до него? Развѣ онъ не зналъ этого?.. Развѣ можно сердиться на нее за то, что ея любовники извѣстны, знамениты, что онъ могъ встрѣчаться съ ними, говорить, любоваться ихъ портретами на выставкахъ магазиновъ? Неужели онъ вмѣнитъ ей въ преступленіе то, что она предпочитала именно такихъ людей?
Въ глубинѣ его души поднималась скверная гордость, въ которой онъ самъ не хотѣлъ себѣ признаться, гордость тѣмъ, что онъ дѣлилъ ея любовь вмѣстѣ съ этими художниками, и тѣмъ, что и они находили ее прекрасной. Въ его годы мужчина никогда не увѣренъ, не знаетъ навѣрное. Любитъ женщину, любитъ любовь, но глаза и опыта не хватаетъ, и молодой любовникъ, показывающій портретъ своей любовницы, ищетъ одобренія, которое успокоило бы его. Фигура Сафо казалась ему выросшей, окруженной ореоломъ, съ тѣхъ поръ какъ онъ зналъ, что она воспѣта Ля-Гурнери и запечатлѣна Каудалемъ въ бронзѣ и мраморѣ.
Но внезапно, снова охваченный яростью, онъ вскакивалъ со скамейки, на которую въ раздумьѣ сѣлъ, на внѣшнемъ бульварѣ, среди кричавшихъ дѣтей, сплетничавшихъ работницъ, въ пыльный іюньскій вечеръ; и принимался снова въ бѣшенствѣ ходить, говорить вслухъ... Красивая бронзовая статуя "Сафо"... рыночная вещь, имѣвшаяся повсюду, пошлая, какъ мотивъ шарманки, какъ самое слово "Сафо", которое, переживъ вѣка, загрязнило свою первоначальную поэзію нечистыми легендами, и изъ имени богини превратилось въ названіе болѣзни... Боже! Какъ все это отвратительно!...
Поперемѣнно, то успокаиваясь, то приходя въ ярость, онъ шелъ впередъ, отдаваясь приливу противоположныхъ чувствъ и мыслей. На бульварѣ темнѣло, становилось пустынно. Въ горячемъ воздухѣ ощущалась какая-то приторность; онъ узналъ ворота огромнаго кладбища, гдѣ въ прошломъ году, вмѣстѣ съ массою молодежи, онъ присутствовалъ при открытіи бюста Каудаля, на могилѣ Дежуа -- романиста Латинскаго квартала, автора Cenderinette. Дежуа, Каудаль! Странно звучали для него теперь эти имена. Какою лживою и мрачною казалась ему исторія подруги студента и ея маленькаго хозяйства, когда онъ узналъ печальную подкладку, услышалъ отъ Дешелетта ужасное прозвище, даваемое этимъ уличнымъ бракамъ!
Весь этотъ мракъ, сгустившійся еще благодаря сосѣдству кладбища, пугалъ его. Онъ пошелъ назадъ, сталкиваясь съ блузниками, молчаливо бродившими, какъ ночныя тѣни, и съ женщинами въ грязныхъ юбкахъ у входа въ притоны, въ окнахъ которыхъ рисовались, какъ въ волшебномъ фонарѣ, проходившія и обнимавшіяся парочки... Который часъ?.. Онъ чувствовалъ себя разбитымъ, словно рекрутъ къ концу перехода; и отъ ноющей боли, сосредоточившейся въ ногахъ, у него осталась одна только усталость. Ахъ, если бы лечь, уснуть!.. Потомъ, проснувшись, онъ скажетъ женщинѣ, холодно, безъ гнѣва: "Вотъ... Я знаю, кто ты!.. Ни ты, ни я не виноваты; но мы не можемъ больше жить вмѣстѣ. Разойдемся". А чтобы защититься отъ ея преслѣдованій, онъ поѣдетъ къ матери и сестрамъ, и ронскій вѣтеръ, свободный и цѣлительный мистраль, смоетъ всю грязь и ужасъ его кошмарнаго сна.
Фанни легла въ постель, уставъ ждать его, и спала крѣпкимъ сномъ подъ лампою, съ раскрытою книгою на одѣялѣ. Его шаги не разбудили ее, и онъ смотрѣлъ на нее съ любопытствомъ, какъ на новую, чужую женщину.
О, какъ она была прекрасна! Руки, шея, плечи словно изъ янтаря, безъ пятнышка, безъ малѣйшаго изъяна. Но какая усталость, какое краснорѣчивое признаніе въ ея покраснѣвшихъ вѣкахъ -- быть можетъ отъ романа, который она читала, быть можетъ отъ безпокойства и ожиданія,-- въ этихъ чертахъ, спокойныхъ,не оживленныхъ острою жаждою женщины, желающей, чтобы ее ласкали и любили! Ея годы, ея жизнь, ея приключенія, ея капризы, ея минутные браки, Сенъ-Лазарская тюрьма, побои, слезы, боязнь -- все можно было прочесть въ нихъ, и синева наслажденій и безсонныхъ ночей, и складка отвращенія, оттягивавшая нижнюю губу, утомленную, словно закраина колодца, изъ котораго пила вся деревня, и начинавшаяся полнота, растягивавшая кожу для старческихъ морщинъ...
Это предательство сна, среди глубокаго мертваго молчанія, окутывающаго все, было величественно и мрачно; какъ поле сраженія ночью, со всѣми его ужасами, какъ видимыми, такъ и угадываемыми по смутнымъ движеніямъ тѣни.
Бѣднаго юношу вдругъ охватило огромное, непобѣдимое желаніе плакать.