Они кончали обѣдъ сидя у открытаго окна, подъ протяжный свистъ ласточекъ, привѣтствовавшихъ заходъ солнца. Жанъ молчалъ, собираясь заговорить, и все о той же жестокой вещи, которая преслѣдовала его и которою онъ мучилъ Фанни съ минуты своей встрѣчи съ Каудалемъ. Она, видя его опущенный взоръ и мнимо безразличный видъ, съ которымъ онъ предлагалъ ей все новые вопросы, угадала, и предупредила его:
-- Послушай, я знаю, что ты мнѣ скажешь... Избавь насъ, прошу тебя... Нѣтъ силъ, наконецъ... Вѣдь все это давно умерло, я люблю одного тебя, и кромѣ тебя для меня никто не существуетъ!..
-- Если прошлое умерло, какъ ты говоришь... -- онъ заглянулъ въ самую глубину ея прекрасныхъ глазъ сѣраго цвѣта, трепетавшаго и мѣнявшагося при каждомъ новомъ впечатлѣніи.-- Ты не хранила бы вещей, которыя тебѣ его напоминаютъ... тамъ въ шкафу...
Сѣрый цвѣтъ глазъ превратился въ черный:
-- Итакъ ты знаешь?
Приходилось проститься съ этимъ ворохомъ любовныхъ писемъ, портретовъ, съ этимъ побѣднымъ любовнымъ архивомъ, который она не разъ уже спасала отъ крушеній.
-- Но будешь ли ты мнѣ вѣрить послѣ этого?
Въ отвѣтъ на скептическую улыбку, бросавшую ей вызовъ, она пошла за лаковымъ ящикомъ, металлическая рѣзьба котораго, среди стопокъ ея тонкаго бѣлья, такъ сильно интересовала въ послѣдніе дни ея любовника.
-- Жги, рви, все это -- твое...
Но онъ не торопился повертывать въ замкѣ крошечный ключикъ, разглядывая вишневыя деревья изъ розоваго перламутра и летящихъ журавлей, выложенныхъ инкрустаціей на крышкѣ, которую онъ вдругъ рѣзко открылъ... Всевозможные форматы, почерки, цвѣтная бумага, съ золочеными заглавными буквами, старыя пожелтѣвшія записки, истершіяся на складкахъ, листочки изъ записныхъ книжекъ, съ словами, нацарапанными карандашомъ, визитныя карточки,-- все это лежало кучей, безъ всякаго порядка, какъ въ ящикѣ, въ которомъ часто рылись и въ который теперь онъ самъ запускалъ свои дрожащія руки...