-- Дай ихъ мнѣ! Я ихъ сожгу на твоихъ глазахъ!
Она говорила лихорадочно, стоя на колѣняхъ передъ каминомъ; рядомъ съ нею на полу стояла зажженная свѣча.
-- Дай же...
Но онъ сказалъ:
-- Нѣтъ... погоди...-- и полушопотомъ, словно стыдясь, прибавилъ: Мнѣ хотѣлось бы прочесть...
-- Къ чему? Тебѣ это будетъ тяжело...
Она думала лишь объ его страданіяхъ, а не о вѣроломствѣ съ ея стороны выдавать тайны страсти, трепещущія признанія всѣхъ этихъ людей, когда-то любившихъ ее; подвинувшись къ нему и не вставая съ колѣнъ, вмѣстѣ съ нимъ читала, искоса на него поглядывая.
Десять страницъ, подписанныхъ Ля-Гурнери, помѣченныхъ 1861-ымъ годомъ и написанныхъ длиннымъ, кошачьимъ почеркомъ, въ которыхъ поэтъ, посланный въ Алжиръ для оффиціальнаго отчета о путешествіи императора и императрицы, описывалъ своей любовницѣ ослѣпительныя празднества...
Алжиръ, кишащій народомъ, настоящій Багдадъ тысячи и одной ночи; жители всей Африки, собравшіеся вокругъ города и хлопающіе дверями домовъ, какъ налетѣвшій Самумъ. Караваны негровъ и верблюдовъ, нагруженныхъ гумми, раскинутыя палатки, запахъ мускуса надъ всѣмъ этимъ бивуакомъ, расположенномъ на берегу моря; пляски ночью вокругъ огней, толпа разступавшаяся каждое утро передъ появленіемъ начальниковъ съ Юга, напоминавшихъ маговъ съ ихъ восточною пышностью, съ разноголосою музыкою: тростниковыми флейтами, маленькими хриплыми барабанами, окружающими трехцвѣтное знамя пророка; а позади, ведомыя подъ уздцы неграми лошади, предназначенныя въ подарокъ императору, украшенныя шелкомъ, покрытыя серебряными попонами, потряхивавшія съ каждымъ шагомъ бубенчиками и шитьемъ...
Талантъ поэта оживлялъ все это и заставлялъ проходить передъ глазами; слова сверкали какъ драгоцѣнные камни безъ оправы, высыпанные ювелиромъ на бумагу. Поистинѣ должна была гордиться женщина, къ ногамъ которой бросались всѣ эти сокровища! Можно было себѣ представить, какъ ее любили, ибо, несмотря на все очарованіе этихъ празднествъ, поэтъ думалъ только о ней, умиралъ отъ того, что не видѣлъ ее: