"Ахъ, сегодняшнюю ночь я провелъ съ тобою, на широкомъ диванѣ, на улицѣ Аркадъ. Ты была безумна, обнаженная, ты кричала отъ восторга, осыпаемая моими ласками, когда я вдругъ проснулся укутанный ковромъ на моей террасѣ, подъ сводомъ звѣздной ночи. Крикъ муэдзина поднимался въ небо съ сосѣдняго минарета, словно яркая и чистая ракета, скорѣе страстная, нежели молящая, и я снова слышалъ словно тебя, просыпаясь отъ моего сна".
Какая злая сила заставила его продолжать чтеніе письма, несмотря на ужасную ревность, отъ которой у него побѣлѣли губы и судорожно сжимались руки? Нѣжно, лукаво, Фанни пробовала было отнять у него письмо; но онъ дочиталъ его до конца, а за нимъ второе, потомъ третье, роняя ихъ послѣ прочтенія, съ оттѣнкомъ презрѣнія и равнодушія, и не глядя на огонь въ каминѣ, вспыхивавшій ярче отъ страстныхъ и полныхъ лиризма изліяній знаменитаго поэта. Порою, подъ наплывомъ этой любви, переходившей всѣ границы среди Африканской атмосферы, лирическое чувство любовника вдругъ бывало запятнано какою-нибудь грубою, грязною выходкою, достойною солдата, которая удивила бы и шокировала бы свѣтскихъ читательницъ "Книги любви", утонченно-духовной и чистой, какъ серебряная вершина Юнгфрау.
Страданія сердца! На нихъ-то, на этихъ грязныхъ мѣстахъ и останавливался главнымъ образомъ Жанъ, не подозрѣвая того, что лицо его всякій разъ нервно передергивалось судорогой. Онъ имѣлъ даже духъ усмѣхнуться надъ постъ-скриптумомъ, слѣдовавшимъ за ослѣпительнымъ разсказомъ о праздникѣ въ Айсауассѣ: "Перечитываю мое письмо... Многое въ немъ недурно; отложи его для меня, оно мнѣ можетъ пригодиться..."
-- Этотъ господинъ подбиралъ все! -- проговорилъ Жанъ, переходя къ другому листку, исписанному тѣмъ же почеркомъ, въ которомъ ледянымъ тономъ дѣлового человѣка Ля-Гурнери требовалъ обратно сборникъ арабскихъ пѣсенъ и пару туфель изъ рисовой соломы. То былъ конецъ ихъ любви. Ахъ, этотъ человѣкъ могъ уйти, онъ былъ силенъ!
И, безостановочно, Жанъ продолжалъ осушать это болото, надъ которымъ поднимались горячія и вредныя испаренія. Настала ночь; онъ поставилъ свѣчу на столъ, и прочитывалъ коротенькія записки, набросанныя неразборчиво, словно черезчуръ грубыми пальцами, которые въ порывѣ неутоленнаго желанія или гнѣва дырявили и прорывали бумагу. Первое время связи съ Каудалемъ, свиданія, ужины, загородныя прогулки, затѣмъ ссоры, возвраты съ мольбами, крики, низменная и неблагородная мужицкая брань, прерываемая шутками, забавными выходками, упреками и рыданіями, весь страхъ великаго художника передъ разрывомъ и одиночествомъ...
Огонь пожиралъ все, вытягивалъ длинные, красные языки, среди которыхъ дымились и корчились плоть, кровь и слезы геніальнаго человѣка; но какое дѣло до этого было Фанни, всецѣло принадлежавшей теперь молодому любовнику, за которымъ она слѣдила, и чья безумная горячка сжигала ее сквозь платье! Онъ нашелъ портретъ, сдѣланный перомъ, подписанный Гаварни, и со слѣдующимъ посвященіемъ: "Подругѣ моей, Фанни Легранъ, въ трактирѣ Дампьеръ, въ день, когда шелъ дождь". Умное и болѣзненное лицо, со впалыми глазами, съ оттѣнкомъ горечи и муки...
-- Кто это?
-- Андрэ Дежуа... Я дорожу имъ только изъ-за подписи.
Онъ сказалъ "можешь оставить", но съ такимъ жалкимъ, принужденнымъ видомъ, что она взяла рисунокъ, изорвала его на мелкіе клочки и бросила въ огонь; а онъ погружался въ переписку романиста, въ рядъ горестныхъ посланій помѣченныхъ зимними морскими курортами, названіями купаній, гдѣ писатель, посланный для поправки и отдыха, отчаивался и страдалъ физически и духовно, ломая себѣ голову, въ поискахъ замысловъ, вдали отъ Парижа, перемежая просьбы лекарствъ, рецептовъ, денежныя профессіональныя заботы, отсылку корректуръ -- все тѣмъ же крикомъ желанія и обожанія, обращенными къ прекрасному тѣлу Сафо, бывшему для него подъ запретомъ врачей.
Жанъ, въ бѣшенствѣ, прошепталъ: