-- Но что же, въ самомъ дѣлѣ, заставляло всѣхъ ихъ такъ гоняться за тобою?..
Онъ видѣлъ въ этомъ единственное значеніе этихъ отчаянныхъ писемъ, раскрывавшихъ всю неурядицу жизни одного изъ великихъ людей, которымъ завидуетъ молодежь и о которыхъ мечтаютъ романтическія женщины... Да, въ самомъ дѣлѣ, что испытывали всѣ они? Какимъ питьемъ поила она ихъ?.. Онъ переживалъ страданія человѣка, который, будучи связанъ, видитъ, какъ при немъ оскорбляютъ любимую женщину; и, тѣмъ не менѣе онъ не могъ рѣшиться сразу, закрывъ глаза, выбросить все, что находилось въ этой коробкѣ.
Настала очередь гравера, который, будучи неизвѣстенъ, бѣденъ, не прославленный никѣмъ кромѣ "Судебной Газеты", былъ обязанъ своимъ мѣстомъ среди этихъ реликвій лишь огромной любви, которую она къ нему питала. Позорны были эти письма, помѣченныя Мазасской тюрьмой, глупыя, неуклюжія, сантиментальныя, какъ письма солдата къ своей землячкѣ! Но въ нихъ, сквозь подражаніе романсамъ, слышался оттѣнокъ искренней любви, уваженія къ женщинѣ, забвенія самого себя, отличавшее отъ другихъ этого каторжника; такъ, напримѣръ, когда онѣ просилъ прощенія у Фанни въ томъ, что слишкомъ любилъ ее, и когда изъ канцеляріи суда, тотчасъ по выслушаніи приговора, писалъ ей о своей радости по поводу того, что она оправдана и свободна. Онъ ни на что не жаловался; онъ провелъ вблизи ея и благодаря ей два года такого полнаго, такого глубокаго счастья, что воспоминаній о немъ достаточно, чтобы наполнить его жизнь, смягчить ужасъ его положенія, и онъ кончалъ просьбою оказать ему услугу!
"Ты знаешь, что у меня въ деревнѣ есть ребенокъ, мать котораго давно умерла; онъ живетъ у старухи родственницы, въ такомъ глухомъ углу, куда слухи о моемъ дѣлѣ никогда не проникнутъ. Всѣ бывшія у меня деньги я отослалъ имъ, говоря, что уѣзжаю въ далекое путешествіе, и разсчитываю, моя добрая Анни, что ты будешь время отъ времени справляться о несчастномъ малюткѣ и сообщать мнѣ о немъ свѣдѣнія"...
Въ доказательство заботъ Фанни, слѣдовало письмо, полное благодарности, и еще письмо, написанное недавно, менѣе полугода тому назадъ; "Ахъ, какъ ты добра, что пришла навѣстить меня... Какъ ты была прекрасна, какъ ты благоухала, рядомъ съ моею курткой каторжника, которой мнѣ было такъ стыдно"... Жанъ прервалъ самого себя въ бѣшенствѣ:
-- Ты, значитъ, продолжала видѣться съ нимъ?
-- Изрѣдка, изъ состраданія...
-- Даже когда мы уже жили съ тобой вмѣстѣ?.
-- Одинъ разъ, единственный, въ конторѣ... только тамъ и можно съ ними видѣться.
-- А! Ты, дѣйствительно, добра!..