Пораженныя ужасомъ, они смотрѣли, какъ ихъ квартира заполнялась чужими людьми, заливалась водою, грязнилась; затѣмъ, когда толпа народа внизу, при свѣтѣ газа, разсѣялась, когда сосѣди успокоились и вернулись къ себѣ, они стояли посреди своей квартиры затопленной водою, выпачканной сажей, съ мокрою, опрокинутою мебелью, и чувствовали такое отвращеніе и такую слабость, что не имѣли силъ ни продолжать ссору, ни убрать комнаты. Что-то мрачное, низменное вошло въ ихъ жизнь, и въ этотъ вечеръ, забывъ свое отвращеніе къ отелямъ, они отправились ночевать въ гостинницу Ж.
Жертва Фанни не повела ни къ чему. Изъ писемъ, которыя исчезли, которыя были сожжены, цѣлыя фразы, заученныя наизусть, не выходили у Жана изъ головы, и заставляли его внезапно краснѣть, какъ нѣкоторыя мѣста изъ дурныхъ книгъ. Бывшіе возлюбленные Фанни были почти всѣ знаменитостями. Тѣ, которые умерли, продолжали жить въ памяти людей; портреты и имена живыхъ виднѣлись повсюду, о нихъ говорили въ его присутствіи, и всякій разъ онъ испытывалъ стѣсненіе, боль, словно отъ порванныхъ семейныхъ узъ.
Боль обострила его умъ и зрѣніе; вскорѣ онъ сталъ находить у Фанни слѣды прежнихъ вліяній и слова, мысли, и привычки, оставшіяся у нея отъ нихъ. Манера двигать большимъ пальцемъ, словно придавая форму, вылѣпляя предметъ, о которомъ она говорила, и прибавлять: "видишь здѣсь"... принадлежали скульптору. У Дежуа она заимствовала страсть къ каламбурамъ и народнымъ пѣснямъ, сборникъ которыхъ онъ издалъ и который былъ извѣстенъ во всѣхъ углахъ Франціи; у Ля-Гурнери -- пренебрежительный оттѣнокъ, высокомѣріе, строгость сужденій о новой литературѣ.
Она усваивала все это, наслаивая вещи несходныя, подобно наслоенію, позволяющему по геологическимъ пластамъ угадывать перевороты, происшедшіе подъ земною корою въ различныя эпохи; быть можетъ даже, она не была такъ умна, какъ показалась ему въ началѣ. Но дѣло было не въ умѣ; если бы она была глупой на рѣдкость, вульгарной и лѣтъ на десять старше, она все же сумѣла бы его удержать силою своего прошлаго, низменною ревностью, пожиравшею его, мукъ и уколовъ которой онъ уже не скрывалъ, обрушиваясь ежеминутно то на одного, то на другого.
Романовъ Дежуа никто уже не покупаетъ, все изданіе валяется у букинистовъ на набережной и продается по двадцать пять сантимовъ за томъ. А старый дуракъ Каудаль все еще мечталъ о любви въ его годы!.. "Знаешь, у него нѣтъ зубовъ. Я смотрѣлъ на него за завтракомъ, когда мы были въ Виль-Д'Аврэ. Онъ жуетъ какъ коза, передними зубами". Конченъ и его талантъ! Какое уродство его вакханка въ послѣднемъ Салонѣ! "Она не стоитъ на ногахъ"... Это выраженіе онъ заимствовалъ у Фанни, которая, въ свою очередь, переняла его отъ скульптора. Когда онъ накидывался, такимъ образомъ, на одного изъ своихъ соперниковъ въ прошломъ, Фанни вторила ему, желая ему понравиться; стоило послушать какъ этотъ мальчикъ, ничего не смыслившій въ искусствѣ, въ жизни, и эта поверхностная женщина, слегка отшлифованная умомъ и талантомъ знаменитыхъ артистовъ, перебирали и безаппелляціонно осуждали ихъ!..
Но самымъ заклятымъ врагомъ Госсэна былъ граверъ Фламанъ. Объ этомъ онъ зналъ лишь, что онъ былъ красивъ, бѣлокуръ, какъ онъ, что она называла его "другъ мой", совершенно такъ Жана, что она видѣлась съ нимъ тайкомъ, и что, когда онъ нападалъ на него, какъ на остальныхъ, и называлъ его "сантиментальнымъ каторжникомъ" или "красавцемъ-арестантомъ", то Фанни отворачивалась и не произносила ни слова. Вскорѣ онъ уже обвинялъ свою любовницу въ томъ, что она продолжаетъ питать нѣжныя чувства къ этому бандиту, и она объяснялась по этому поводу кротко, но съ извѣстной твердостью:
-- Ты знаешь, Жанъ, что я его не люблю, такъ какъ люблю тебя. Я не хожу къ нему, я не отвѣчаю на его письма; но ты никогда не заставишь меня говорить дурно о человѣкѣ, любившемъ меня до безумія, до преступленія.
На слова, произнесенныя такимъ искреннимъ тономъ -- лучшее что въ ней было -- Жанъ не возражалъ, но продолжалъ мучиться ревностью и ненавистью, обостренною тревогой, которая заставляла его иногда внезапно возвращаться среди дня въ улицу Амстердамъ. "Не ушла ли она къ нему?"...
Онъ находилъ ее дома, въ маленькой квартирѣ, бездѣятельную, какъ восточная женщина, или за фортепіано, дававшею урокъ пѣнія толстой сосѣдкѣ, мадамъ Эттэма. Съ того вечера, когда случился пожаръ, Фанни и Жанъ подружились съ этими добрыми, спокойными, полнокровными людьми, постоянно жившими среди сквозняковъ, съ открытыми дверями и окнами...
Мужъ, служившій чертежникомъ въ артиллерійскомъ музеѣ, бралъ работу на домъ, и каждый вечеръ въ будни, а по воскресеньямъ и весь день можно было видѣть его, склонившагося надъ широкимъ столомъ, покрытаго потомъ, тяжело дышавшаго, въ одной жилеткѣ, и встряхивавшаго рукавами, чтобы впустить въ нихъ немного воздуха. Рядомъ съ нимъ его толстая супруга, въ кофточкѣ, обмахивалась, хотя никогда ничего не дѣлала; чтобы освѣжиться, время отъ времени они затягивали одинъ изъ своихъ любимыхъ дуэтовъ.