Вскорѣ между двумя семьями установилась близость. Утромъ, около десяти часовъ, сильный голосъ Эттэма кричалъ передъ дверью: "Готовы ли вы, Госсэнъ?" Ихъ канцеляріи находились по сосѣдству, и они отправлялись на службу вмѣстѣ. Тяжеловатый, грубый, по своему общественному положенію нѣсколькими ступенями ниже своего молодого товарища, чертежникъ говорилъ мало, бормоталъ, словно во рту у него росла такая же борода, какъ на подбородкѣ; но чувствовалась, что онъ -- честный человѣкъ, и моральная неустойчивость Жана нуждалась въ этой поддержкѣ. Особенно дорожилъ онъ ими изъ-за Фанни, жившей въ одиночествѣ, населенномъ воспоминаніями и сожалѣніями, болѣе опасными, чѣмъ связи, отъ которыхъ она добровольно отказалась, и находившей въ госпожѣ Эттэма, безпрестанно занятой своимъ мужемъ -- лакомымъ сюрпризомъ который она приготовитъ ему къ обѣду, новымъ романсомъ, который она споетъ ему за дессертомъ -- честную и здоровую компанію.
Когда дружба, однако, дошла до взаимныхъ приглашеній, Госсэнъ началъ колебаться. Сосѣди, вѣроятно, считали ихъ повѣнчанными, и его совѣсть возставала противъ лжи; онъ поручилъ Фанни предупредить сосѣдку, чтобы не вышло недоразумѣнія. Это подало ей поводъ смѣяться безъ конца. Бѣдный ребенокъ! Только онъ и можетъ быть такимъ наивнымъ!
-- Да они ни одной минуты не предполагали, что мы женаты... Къ тому же для нихъ это безразлично. Если бы ты зналъ, гдѣ онъ познакомился со своею женой! Вся моя жизнь на ряду съ ея жизнью -- постъ. Онъ женился на ней, чтобы она принадлежала ему одному, и, видишь, прошлое нисколько его ни стѣсняетъ.
Жанъ не могъ опомниться отъ изумленія. Эта матрона, эта добрая кумушка съ свѣтлыми глазами, съ дѣтскимъ смѣхомъ, отъ котораго дѣлались ямочки на щекахъ, съ провинціальнымъ говоромъ, для которой романсы никогда не были достаточно сантиментальны и слова -- достаточно возвышенны; а онъ, спокойный, увѣренный въ своемъ любовномъ благоденствіи... Жанъ смотрѣлъ, когда тотъ шелъ съ нимъ рядомъ, держа въ зубахъ трубку, вздыхая отъ счастья, межъ тѣмъ какъ онъ постоянно думалъ и мучился безсильнымъ бѣшенствомъ.
-- Это у тебя пройдетъ, другъ мой,-- кротко говорила ему Фанни въ тѣ минуты, когда люди говорятъ другъ другу все, и успокаивала его, нѣжная и очаровательная, какъ въ первый день ихъ любви, но съ какимъ то оттѣнкомъ самозабвенія, котораго Жанъ не понималъ.
Въ ней замѣчалась болѣе свободная манера держать себя и говорить, сознаніе своей силы; она дѣлала странныя непрошенныя признанія о своей прошлой жизни, о былыхъ кутежахъ, о безумствахъ, которыя дѣлались ею изъ любопытства. Она не стѣснялась теперь курить, свертывая и оставляя повсюду на мебели вѣчныя папиросы, сокращающія день для подобнаго рода женщинъ, и въ разговорахъ высказывала о жизни, о низости мужчинъ и о глупости женщинъ самыя циничныя сужденія. Даже ея глаза, выраженіе которыхъ обычно мѣнялось, дѣлались теперь похожими на стоячую воду, по которой пробѣгали искры циничнаго смѣха.
Ихъ близость также преобразилась. Осторожная въ началѣ, щадившая юность своего любовника, относясь съ уваженіемъ къ его первой иллюзіи, впослѣдствіи она перестала стѣсняться, видя, какое дѣйствіе произвело на этого ребенка ея внезапно раскрытое развратное прошлое -- та болотная лихорадка, которою она зажгла ему кровь. И распутныя ласки, которыя она такъ долго сдерживала, весь бредъ, который она останавливала, стиснувъ зубы, теперь она уже перестала таить, предавалась имъ со всею страстью влюбленной и опытной куртизанки, являлась во всей ужасающей славѣ Сафо.
Чистота, сдержанность... къ чему все это? Всѣ люди одинаковы, всѣ заражены порокомъ, всѣ его жаждутъ, и этотъ юноша не лучше другихъ. Насытить ихъ тѣмъ, что они любятъ -- лучшее средство удержать ихъ при себѣ, и всѣ извращенія наслажденій, въ которыя она была посвящена другими, она передавала Жану, который, въ свою очередь, долженъ былъ передавать ихъ другимъ. Такъ распространяется ядъ, сжигая тѣло и душу, и напоминая тѣ факелы, о которыхъ говоритъ латинскій поэтъ, и которые изъ рукъ въ руки переходили по аренѣ.
V.
Въ ихъ спальнѣ, рядомъ съ великолѣпнымъ портретомъ Фанни, писаннымъ Джемсомъ Тиссо, остаткомъ ея былого великолѣпія продажной женщины, висѣлъ южный пейзажъ, съ рѣзкими тѣнями и пятнами свѣта, грубо снятый деревенскимъ фотографомъ при солнцѣ.