-- Даже Дивонна? -- спросила Фанни, улыбаясь.
При имени жены, глаза Фена сдѣлались влажны:
-- Ахъ, безъ Дивонны я никогда ничего не предпринимаю; она вѣритъ въ мой планъ и была бы счастлива, если бы бѣдный Сезэръ вернулъ Кастеле его богатства, положивъ нѣкогда начало его раззоренію!
Жанъ вздрогнулъ; неужели онъ хочетъ исповѣдываться, разсказать злополучную исторію съ подлогомъ? Но провансалецъ, охваченный нѣжностью къ Дивоннѣ, заговорилъ о ней, и о томъ счастьѣ, которое она ему давала. И такая красавица, сверхъ всего, такъ великолѣпно сложена!
-- Вотъ, племянница, вы -- женщина; вы должны это оцѣнить!
Онъ протянулъ ей фотографическую карточку, вынутую изъ бумажника, съ которою никогда не разставался.
По оттѣнку сыновняго чувства, съ которымъ говорилъ о теткѣ Жанъ, по материнскимъ совѣтамъ, которые писала крестьянка неровнымъ, дрожащимъ почеркомъ, Фанни представляла ее себѣ типичною крестьянкою Сены и Уазы, и была поражена ея прекраснымъ лицомъ, съ чистыми линіями, обрамленнымъ узкимъ, бѣлымъ чепцомъ, и изящнымъ и гибкимъ станомъ тридцатипятилѣтней женщины.
-- Очень красива, въ самомъ дѣлѣ...-- сказала она, кусая губы съ какимъ то страннымъ выраженіемъ.
-- А какъ она сложена! -- снова сказалъ съ восхищеніемъ дядя.
Всѣ перешли на балконъ. Послѣ жаркаго дня, накалившаго цинковую крышу веранды, изъ бѣглаго облачка шелъ мелкій, освѣжающій дождь, весело стучавшій по кровлямъ, и смачивавшій плиты тротуаровъ. Парижъ улыбался подъ этимъ дождемъ, и толпа людей, и экипажи, и шумъ, поднимавшійся съ улицы, опьяняли провинціала, возрождали въ его пустой и легкой, какъ бубенчикъ, головѣ, воспоминанія юности и трехмѣсячнаго пребыванія, тридцать лѣтъ тому назадъ, въ Парижѣ у своего друга Курбебеса.