Она злобно приподнималась на постели, блѣдная, съ осунувшимся лицомъ, съ увеличенными чертами, какъ злой звѣрь, готовясь къ прыжку.
Госсэнъ вспомнилъ, что видѣлъ ее такой на улицѣ Аркадъ; теперь эта рычащая злоба была направлена противъ него, и внушала ему искушеніе броситься на любовницу и избить ее, такъ какъ въ чувственной плотской любви, гдѣ нѣтъ мѣста уваженію къ любимому существу, въ гнѣвѣ и въ ласкахъ неизмѣнно проявляется грубость. Онъ испугался самого себя и поспѣшилъ уйти на службу, возмущаясь той жизнью, которую онъ себѣ устроилъ. Это ему урокъ за то, что онъ подчинился такой женщинѣ!.. Сколько низостей, какой ужасъ! Сестры, мать, всѣмъ досталось!.. Какъ! не имѣть даже права поѣхать къ роднымъ? Да въ какую же тюрьму, онъ себя заперъ! И передъ нимъ встала вся исторія ихъ отношеній: онъ видѣлъ, какъ прекрасныя, обнаженныя руки египтянки, обвившія его шею вечеромъ на памятномъ балу, охватили его, властныя и сильныя, и разлучили его съ семьей, съ друзьями. Теперь, рѣшеніе его принято! Въ этотъ же вечеръ, во что бы то ни стало, онъ ѣдетъ въ Кастеле.
Написавъ нѣсколько бумагъ и получивъ въ министерствѣ отпускъ, онъ вернулся домой, ожидая ужасной сцены, готовый на все, даже на разрывъ. Но кроткое привѣтствіе Фанни при встрѣчѣ, ея опухшіе глаза, щеки, какъ бы размякшія отъ слезъ, отняли у него всю силу воли.
-- Я ѣду сегодня вечеромъ...-- сказалъ онъ, дѣлаясь непреклоннымъ.
-- Ты правъ, мой другъ... Повидай мать, а главное...-- Она ласково подошла къ нему.-- Забудь, какая я была злая. Я слишкомъ люблю тебя, это мое безуміе...
Весь остальной день, съ кокетливой заботливостью занимаясь укладкой чемодана и напоминая своей кротостью первое время ихъ совмѣстной жизни, она хранила видъ раскаянія, быть можетъ, въ надеждѣ удержать его. Межъ тѣмъ она ни разу не попросила: "Останься"... и когда въ послѣднюю минуту окончательныхъ приготовленій, потерявъ эту надежду, она прижалась къ своему возлюбленному, какъ бы стараясь наполнить его собою на все время его отсутствія, ея прощаніе, ея поцѣлуи говорили только одно: "Скажи, Жанъ, ты не сердишься?.."
О, какое блаженство проснуться утромъ въ своей дѣтской, съ душою, полною горячихъ родственныхъ объятій и радостныхъ изліяній встрѣчи, увидѣть вновь на пологѣ узкой кровати яркую полосу свѣта, которую въ дѣтствѣ искали его глаза при пробужденіи, услышать крикъ павлиновъ, скрипѣніе блока въ колодцѣ, спѣшный топотъ бѣгущаго и толкающагося стада; распахнувъ со стукомъ ставни, увидѣть чудный горячій свѣтъ, вливающійся водопадомъ, какъ струя, изъ-подъ плотины, и роскошный горизонтъ до самой Роны -- склоны, покрытые виноградниками, кипарисами, оливковыми деревьями и отливающими въ синій цвѣтъ сосновыми лѣсами; надъ ними чистое, голубое, безъ малѣйшей дымки тумана, несмотря на раннее утро, зеленоватое небо, всю ночь освѣжаемое сѣвернымъ вѣтромъ, бодрымъ и сильнымъ дуновеніемъ котораго еще полна широкая долина.
Жанъ сравнивалъ это пробужденіе съ парижскимъ, подъ грязнымъ, какъ и его любовь, небомъ и чувствовалъ себя счастливымъ и свободнымъ. Онъ сошелъ внизъ. Домъ, бѣлый на солнцѣ, еще не пробуждался, всѣ ставни были закрыты, словно глаза; онъ былъ счастливъ этой минутой одиночества, дававшаго ему возможность собраться съ силами для духовнаго выздоровленія, которое, онъ чувствовалъ, въ немъ уже начиналось.
Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по террасѣ и сталъ подниматься по идущей кверху аллеѣ парка; паркомъ здѣсь называли лѣсъ изъ елей и миртовъ, безъ всякаго порядка разбросанныхъ по каменистому склону Кастеле; его пересѣкали неправильныя тропинки, скользкія отъ покрывавшей ихъ хвои. Песъ Миракль, старый и хромой, вышелъ изъ конуры и молчаливо слѣдовалъ за нимъ по пятамъ; въ былое время они такъ часто совершали вдвоемъ утреннія прогулки!
У входа въ виноградникъ, съ оградой изъ кипарисовъ, склонявшихъ свои остроконечныя вершины, собака остановилась въ нерѣшительности; она знала, что толстый слой песку -- новое средство отъ филоксеры, примѣнявшееся въ эту минуту консуломъ,-- окажется не подъ силу для ея старыхъ лапъ, также какъ и ступени террасы. Но радость сопровождать хозяина заставила ее рѣшиться; въ каждомъ трудномъ мѣстѣ она боязливо ворчала, дѣлала мучительныя усилія, остановки и неуклюжія движенія, напоминавшія краба на скалѣ. Жанъ не замѣчалъ ее, весь поглощенный новыми насажденіями аликанте, о которыхъ наканунѣ такъ много говорилъ ему отецъ. Ростки на ровномъ, блестящемъ пескѣ оказались прекрасными. Наконецъ-то бѣдняга будетъ награжденъ за свои упорные труды; поля Кастеле вернутся къ жизни, межъ тѣмъ какъ Нертъ, Эрмитажъ, всѣ крупные виноградники юга гибнутъ!