-- Ну, покойной ночи... Во всякомъ случаѣ, ты поступилъ хорошо.
Наконецъ, отвѣтъ пришелъ, и съ первыхъ же строкъ: "Милый мой, я не писала тебѣ до сихъ поръ потому, что хотѣла доказать тебѣ не на словахъ, а на дѣлѣ, какъ я тебя люблю и понимаю"... Жанъ остановился, пораженный тѣмъ, что слышитъ словно симфонію вмѣсто боевого сигнала, котораго ожидалъ. Онъ быстро перевернулъ послѣднюю страницу и прочелъ "...остаться до самой смерти твоей собакой, которую ты можешь бить, но которая любитъ тебя и страстно цѣлуетъ..."
Быть можетъ она не получила его письма? Но прочтя письмо вновь безъ пропусковъ, строка за строкой, со слезами на глазахъ, онъ долженъ былъ признать, что это дѣйствительно, отвѣтъ; въ немъ говорилось, что Фанни давно ожидала вѣсти о разореніи Кастеле и о неизбѣжно связанномъ съ этимъ разрывѣ. Тотчасъ же принялась она за поиски дѣла, чтобы не быть ему въ тягость, и взялась завѣдывать меблированными комнатами, на улицѣ Буа-де-Булонь, принадлежавшими какой-то очень богатой женщинѣ. Сто франковъ въ мѣсяцъ, полное содержаніе и свободныя воскресенья...
"Понимаешь-ли, милый, цѣлый день въ недѣлю для нашей любви; ты потребуешь, конечно, большаго? Ты вознаградишь меня за то усиліе, которое я дѣлаю, работая въ первый разъ въ жизни, за мое добровольное рабство днемъ и ночью, связанное съ униженіями, которыхъ ты не можешь себѣ представить и которыя будутъ мнѣ очень тягостны при моей страсти къ свободѣ... Но я испытываю особое удовлетвореніе, страдая изъ любви къ тебѣ. Я такъ многимъ тебѣ обязана -- ты заставилъ меня понять такъ много хорошихъ, честныхъ вещей, о которымъ мнѣ никто раньше не говорилъ!.. Ахъ, если бы мы встрѣтились раньше!.. Но ты еще не умѣлъ ходить, когда я уже переходила изъ рукъ въ руки. И однако, ни одинъ мужчина не можетъ похвастать, что внушилъ мнѣ подобное рѣшеніе, съ цѣлью удержать его еще немного... Теперь можешь вернуться, когда захочешь, квартира очищена. Я увезла всѣ мои вещи; это вѣдь самое тяжелое -- перетряхивать ящики и воспоминанья. Остался лишь мой портретъ, который тебѣ ничего не будетъ стоить; я прошу для него только добрыхъ взглядовъ. Ахъ, другъ мой, другъ мой... Въ концѣ-концовъ, если ты оставишь для меня воскресенья и маленькое мѣстечко на шеѣ, знаешь..." И нѣжности, и ласки, и чувственное смакованіе страстныхъ словъ, заставлявшія любовника прижимать къ лицу шелковистую бумагу, словно отъ нея исходила теплая, человѣческая ласка...
-- Она пишетъ о моихъ векселяхъ? -- робко спросилъ дядя Сезэръ.
-- Она присылаетъ ихъ вамъ обратно... Вы заплатите, когда разбогатѣете...
Дядя вздохнулъ съ облегченіемъ, и щурясь отъ удовольствія, съ важностью честнаго человѣка и съ сильнымъ акцентомъ южанина сказалъ:
-- Знаешь, что я скажу тебѣ? Эта женщина -- святая.
Потомъ, со свойственной ему подвижностью, отсутствіемъ логики и памяти, что составляло одну изъ забавнѣйшихъ сторонъ его характера, онъ перескочилъ на мысли совсѣмъ иного порядка:
-- А какая страсть, мой милый, какой огонь! У меня ротъ сохнетъ какъ тогда, когда Курбебесъ читалъ мнѣ письма своей Морн а...