И Жану снова пришлось пережить первое путешествіе дяди въ Парижъ со всѣми его подробностями: Отель Кюжасъ, Пеликюль... но онъ не слушалъ и, облокотясь на окно, смотрѣлъ въ тихую ночь, залитую свѣтомъ луны, такой полной и блестящей, что пѣтухи, обманутые свѣтомъ, привѣтствовали ее, какъ занимающійся день.
Значитъ существуетъ искупленіе черезъ любовь, о которомъ говорятъ поэты! И онъ гордился мыслью, что всѣ великія знаменитости, которыхъ любила Фанни до него, не только не способствовали ея возрожденію, но развращали ее еще больше, межъ тѣмъ какъ онъ, силою своей порядочности, вырветъ ее, быть можетъ, изъ когтей порока.
Онъ былъ благодаренъ ей за найденный ею средній выходъ, за этотъ полу-разрывъ, въ которомъ она освоится съ новой привычкой къ труду, что будетъ не легко для ея безпечной натуры; на слѣдующій день онъ написалъ ей письмо въ отеческомъ тонѣ, одобряя ея перемѣну жизни, безпокоясь о характерѣ тѣхъ меблированныхъ комнатъ, которыми она завѣдывала, объ ихъ жильцахъ и посѣтителяхъ; такъ какъ зналъ ея снисходительность и легкость, съ которой она говорила, примиряясь со многимъ: "Чего же ты хочешь? Такъ ужъ устроено на свѣтѣ"!..
Въ цѣломъ рядѣ писемъ, съ дѣтскимъ послушаніемъ, описала Фанни ему свой отель, настоящій семейный пансіонъ для иностранцевъ. Въ первомъ этажѣ живутъ перуанцы: отецъ, мать, дѣти и прислуга; во второмъ -- русскіе и богатый голландецъ, продавецъ коралловъ. Въ комнатахъ третьяго этажа помѣщаются два наѣздника съ ипподрома, шикарные англичане, очень порядочные, и наконецъ, симпатичная семья: мадемуазель Минна Фогель, гитаристка изъ Штутгарта, съ братомъ Лео, чахоточнымъ мальчикомъ; онъ вынужденъ прервать свое обученіе на кларнетѣ въ Парижской консерваторіи, а пріѣхавшая сестра ухаживаетъ за нимъ, не имѣя другихъ средствъ къ жизни, кромѣ добытыхъ путемъ нѣсколькихъ концертовъ для уплаты за комнаты и пансіонъ.
"Все это трогательно и достойно всякаго уваженія, какъ видишь, мой милый. Меня принимаютъ здѣсь за вдову и относятся ко мнѣ съ большимъ вниманіемъ. Да я бы и не допустила, чтобы было иначе; твоя жена должна быть уважаема. Когда я говорю "твоя жена", пойми меня. Я знаю, что въ одинъ прекрасный день, ты уйдешь отъ меня, я потеряю тебя, но послѣ этого у меня не будетъ другого; я навсегда останусь твоей, сохраню воспоминаніе о твоихъ ласкахъ и добрыхъ чувствахъ, которыя ты во мнѣ пробудилъ... Смѣшно, не правда-ли: добродѣтельная Сафо!.. Такъ будетъ, когда ты уйдешь; но для тебя я буду такой, какою ты меня любилъ -- безумной, жгучей... Я обожаю тебя".
Жана охватила глубокая, тоскливая печаль. Возвратившійся блудный сынъ, послѣ радостной встрѣчи, послѣ закланія жирнаго теленка и нѣжныхъ изліяній, всегда страдаетъ воспоминаніями о бродячей жизни, тоскуетъ о горькихъ желудяхъ и о лѣнивомъ стадѣ. Разочарованіе несутъ ему всѣ люди и вещи, опустошенныя и обезцвѣченныя. Зимнія утра Прованса потеряли для него всю свою здоровую прелесть, не привлекала его и охота на красивую темно-красную выдру вдоль крутого берега, ни стрѣльба по чернымъ уткамъ, на прудахъ старика Абріэ. Вѣтеръ казался Жану рѣзкимъ, вода унылой, прогулки по затопленнымъ виноградникамъ съ дядей, объясняющимъ свою систему шлюзовъ, отводовъ и канавъ -- непомѣрно скучными.
Деревня, на которую въ первые дни онъ смотрѣлъ сквозь призму своихъ веселыхъ дѣтскихъ прогулокъ, состояла изъ ветхихъ домишекъ, частью заброшенныхъ, отъ которыхъ вѣяло смертью и запустѣніемъ итальянскаго поселка; отправляясь на почту, онъ долженъ былъ, стоя у каждаго ветхаго порога, выслушивать пустословіе стариковъ, искривленныхъ, какъ деревья выросшія на вѣтру, съ обрывками вязанныхъ чулковъ на рукахъ, въ видѣ варежекъ и старухъ съ подбородками словно изъ желтаго букса, въ тугихъ повязкахъ, съ маленькими живыми и блестящими глазками, какіе сверкаютъ часто изъ глубины разсѣлинъ въ старыхъ стѣнахъ.
Все тѣ же жалобы на гибель лозъ, на вырожденіе марены, на болѣзни тутовыхъ деревьевъ, на всѣ семь египетскихъ казней, губящихъ прекрасный Провансъ; чтобы избѣжать всего этого, онъ возвращался иногда переулочками, сбѣгавшими по склону, вдоль стѣнъ стараго папскаго замка; эти пустынныя тропинки поросли кустарникомъ, высокой цѣлебной травой св. Рока отъ лишаевъ, которая была какъ разъ къ мѣсту въ этомъ средневѣковомъ уголкѣ, надъ дорогой, осѣненной высокими зубчатыми развалинами.
Но тутъ онъ обыкновенно встрѣчалъ священника Малассаня, только что отслужившаго обѣдню и спускавшагося крупными шагами, съ брыжжами, сбившимися на бокъ, придерживая обѣими руками рясу и оберегая ее отъ колючекъ и смолы. Священникъ останавливался и начиналъ громить безбожіе крестьянъ и подлость муниципальнаго совѣта; проклиналъ поля, скотину, людей, мошенниковъ, которые не ходятъ въ церковь, хоронятъ покойниковъ безъ отпѣванія и лѣчатся спиритизмомъ и магнетизмомъ, лишь бы не звать священника и доктора:
-- Да, сударь, спиритизмомъ!.. Вотъ до чего дошли наши мужички въ Комт а... А вы хотите, чтобы виноградники не гибли!