VIII.
Они поселились въ Шавилѣ, между холмомъ и равниною, на старинной лѣсной дорогѣ Pavè des Gardes, въ бывшемъ охотничьемъ домикѣ, у самой опушки лѣса. Въ домикѣ было три комнаты, не просторнѣе тѣхъ, что были у нихъ въ Парижѣ, и стояла все та же мебель: камышевое кресло, расписной шкафъ, а ужасные зеленые обои ихъ спальни были украшены лишь портретомъ Фанни, такъ какъ фотографія Кастеле осталась безъ рамки, которая сломалась во время перевозки и выцвѣтала теперь гдѣ то на чердакѣ.
О несчастномъ Кастеле больше не говорили съ тѣхъ поръ, какъ дядя и племянникъ прервали переписку. "Хорошъ другъ!", говорила Фанни, вспоминая готовность Фена содѣйствовать ихъ первому разрыву. Только малютки писали брату о мѣстныхъ новостяхъ; Дивонна же не писала совсѣмъ. Быть можетъ она еще сердилась на племянника; или же угадывала, что скверная женщина переѣхала къ нему вновь, чтобы распечатывать и обсуждать ея жалкія материнскія письма, написанныя крупнымъ, деревенскимъ почеркомъ.
Были минуты когда они могли вообразить себя еще въ квартирѣ на улицѣ Амстердамъ, когда просыпались подъ звуки романса, распѣваемаго супругами Эттэма, ставшими и здѣсь ихъ сосѣдями, и подъ свистки поѣздовъ, безпрестанно скрещивавшихся по ту сторону дороги и мелькавшихъ сквозь деревья большого парка. Но, вмѣсто тусклыхъ стеколъ Западнаго вокзала, вмѣсто его оконъ безъ шторъ, въ которыя виднѣлись наклоненныя головы служащихъ, вмѣсто грохота покатой улицы, они теперь наслаждались видомъ безмолвнаго и зеленаго пространства за маленькимъ огородомъ, окруженнымъ другими садиками и домами, утопавшими среди деревьевъ и спускавшимися къ подножью холма.
Утромъ, передъ отъѣздомъ, Жанъ завтракалъ въ маленькой столовой, съ окномъ, открытымъ на широкую вымощенную дорогу съ пробивающеюся кое-гдѣ травой и обнесенную изгородями бѣлаго шиповника съ горькимъ запахомъ. Этою дорогою онъ въ десять минутъ доходилъ до станціи, минуя паркъ съ шумѣвшими деревьями и распѣвавшими птицами; когда онъ возвращался, шумъ умолкалъ по мѣрѣ того, какъ тѣнь выступала изъ кустовъ и охватывала зеленый мохъ дороги, позлащеными заходящимъ солнцемъ, а кукованіе кукушекъ, раздававшееся въ всѣхъ уголкахъ лѣса, сливалось съ трелями соловьевъ, скрывавшихся въ густомъ плющѣ.
Но когда первоначальное устройство было закончено, когда кончилась новизна этой окружавшей ихъ тишины и міра, любовникъ снова вернулся къ своимъ мукамъ безплодной ревности. Ссора Фанни съ Розою и ея отъѣздъ изъ меблированныхъ комнатъ вызвали между женщинами чудовищное объясненіе, въ которомъ никто не понималъ другъ друга, и оно вновь разбередило всѣ его подозрѣнія и тревоги; когда онъ уходилъ, когда онъ видѣлъ изъ вагона свой невысокій домикъ съ круглымъ слуховымъ окномъ, взглядъ его словно стремился проникнуть сквозь стѣны. Онъ говорилъ себѣ: "Какъ знать?" И мысль объ этомъ не покидала его даже въ канцеляріи, надъ бумагами. По возвращеніи, онъ заставлялъ Фанни разсказывать весь свой день, хотѣлъ знать малѣйшіе ея поступки, занятія, большею частью безразличныя, и прерывалъ разсказъ восклицаніями: "О чемъ ты думаешь? Говори-же"!.. не переставая опасаться, что она сожалѣетъ о чемъ-нибудь или о комъ-нибудь изъ своего ужаснаго прошлаго, въ которомъ она всякій разъ признавалась съ тою же отчаянною откровенностью.
Когда они видѣлись только по воскресеньямъ, скучая другъ о другѣ, у него не хватало времени на производство этого моральнаго слѣдствія, оскорбительнаго и мелочного. Но, видаясь непрерывно, въ интимной близости совмѣстной жизни, они мучили другъ друга даже среди ласкъ, даже въ минуты забвенія, терзаемые глухимъ гнѣвомъ и болѣзненнымъ чувствомъ непоправимаго; онъ выбивался изъ силъ, чтобы заставить испытать эту женщину, отравленную любовью, какое-нибудь неизвѣданное ощущеніе; она же готова на все, лишь бы доставить ему радость, которою она не дарила уже десятокъ другихъ людей, и не будучи въ состояніи выполнить этого, плакала отъ безсильнаго гнѣва.
Затѣмъ на нихъ сошелъ какой-то миръ; быть можетъ то было вліяніе пресыщенія среди теплой ласковой природы, или проще сосѣдство супруговъ Эттэма. Быть можетъ изъ всѣхъ семействъ, жившихъ на дачѣ подъ Парижемъ, ни одно такъ полно не наслаждалось деревенскою свободой, возможностью ходить въ старомъ платьѣ, въ шляпахъ изъ стружекъ, барыня безъ корсета, а баринъ въ купальныхъ туфляхъ; выйдя изъ-за стола они относили корки хлѣба уткамъ, остатки овощей кроликамъ, затѣмъ пололи, скребли, прививали и поливали садъ.
Ахъ, эта поливка!..
Супруги Эттэма принимались за нее едва мужъ, вернувшись, переодѣвалъ свое служебное платье на куртку Робинзона; послѣ обѣда онъ еще работалъ; ночь уже спускалась надъ темнымъ садикомъ, надъ которымъ поднимался свѣжій запахъ сырой земли, а все еще слышались скрипъ колодца, звонъ большихъ леекъ, и тяжелое дыханіе то надъ той, то надъ другой куртиной вмѣстѣ со струями пота, падавшими, казалось, съ чела самихъ работниковъ; время отъ времени слышались побѣдные крики: