-- Я вылилъ тридцать двѣ лейки на сахарный горошекъ!..
-- А я четырнадцать на бальзамины!..
Эти люди не довольствовались тѣмъ, что были счастливы, но они еще любовались собою, смаковали свое счастье, лѣзли съ нимъ ко всѣмъ; особенно мужъ, описывавшій въ яркихъ краскахъ всѣ прелести зимовки вдвоемъ на лонѣ природы:
-- Теперь еще ничего, а вы увидите что будетъ въ декабрѣ! Приходишь домой, промокшій, въ грязи, съ головой, забитой всевозможными парижскими дѣлами и заботами; находишь дома яркій огонь, горящую лампу, вкусно пахнущій супъ, а подъ столомъ пару сабо, выложенныхъ соломой. Нѣтъ, видите ли, когда поглотишь тарелку сосисекъ съ капустою, да кусокъ швейцарскаго сыру, сохранявшагося подъ сырою тряпкою, когда запьешь все это литромъ хорошаго вина, не прошедшаго черезъ Берси и чистаго отъ всякихъ примѣсей, то пріятно бываетъ подвинуть кресло къ огню, закурить трубку, потягивая кофе съ нѣсколькими каплями ликера, и на минутку вздремнуть, сидя другъ противъ друга, межъ тѣмъ какъ въ окна хлещетъ дождь со снѣгомъ... Вздремнуть на минутку, чтобы только слегка облегчить начало пищеваренія... 3атѣмъ немного почертишь, жена убираетъ со стола, ходитъ взадъ и впередъ, оправляетъ постель, кладетъ грѣлку, и когда она легла на теплое мѣстечко, ты тоже заваливаешься на постель, и по всему тѣлу разливается такое тепло, словно ты весь погружаешься въ ту теплую солому, которою выстланы твои туфли...
Въ такія минуты этотъ косматый исполинъ съ тяжелою нижнею челюстью, обыкновенно такой робкій, что не могъ произнести ни слова, не запинаясь и не краснѣя, дѣлался почти краснорѣчивымъ.
Его безумная застѣнчивость, находившаяся въ такомъ странномъ контрастѣ съ черною бородой и сложеніемъ гиганта, собственно и привела его къ женитьбѣ и составила счастье всей его жизни. Въ двадцать пять лѣтъ, пышащій здоровьемъ и силою, Эттэма не зналъ ни любви, ни женщинъ, какъ вдругъ однажды въ Неверѣ, послѣ основательнаго обѣда, товарищи увлекли его, полупьянаго, въ веселый домъ и понудили его выбрать женщину. Ушелъ отъ оттуда потрясенный, затѣмъ пришелъ вновь выбрать ту же женщину; наконецъ, выкупилъ ее и увезъ къ себѣ. Изъ страха, чтобы кто нибудь у него ее не отнялъ, и чтобы не пришлось предпринимать новыя завоеванія, онъ кончилъ тѣмъ, что женился на ней.
-- Вотъ тебѣ и законный бракъ, другъ мой!..-- говорила Фанни, побѣдоносно смѣясь, Жану, слушавшему ее съ ужасомъ. -- Изо всѣхъ браковъ, которые я знаю, это еще самый порядочный самый честный!
Она утверждала это въ простодушіи своего невѣжества, такъ какъ всѣ законные браки, которые ей случалось видѣть, и не заслуживали другой оцѣнки; и всѣ ея понятія о жизни были такъ невѣрны и такъ же искренни, какъ это.
Супруги Эттэма были чрезвычайно удобными сосѣдями, всегда ровными, способными даже на мелкія, не слишкомъ обременительныя для себя услуги, и всего болѣе страшились сценъ и ссоръ, въ которыхъ надо становиться на чью нибудь сторону; словомъ всего, что можетъ нарушить спокойное пищевареніе. Жена пыталась даже посвящать Фанни въ воспитаніе куръ и кроликовъ, въ мирныя радости поливки, но безрезультатно.
Любовница Госсэна, какъ дочь предмѣстья, прошедшая черезъ мастерскія, любила деревню лишь минутами, какъ мѣсто, гдѣ можно покричать, покататься по травѣ, забыться въ объятіяхъ любовника. Она ненавидѣла всякое усиліе и трудъ; и за шесть мѣсяцевъ своего хозяйничанья въ меблированныхъ комнатахъ, истощивъ надолго свою дѣятельную энергію, она отдавалась теперь смутному оцѣпенѣнію, опьяненію воздухомъ и покоемъ, отнимавшему у нея всякое желаніе даже одѣваться, причесываться или хоть изрѣдка открывать свое фортепіано.