-- Расходы невелики... Подумай, ему всего шесть лѣтъ; я буду перешивать для него твое старое платье... Олимпія, понимающая въ этомъ дѣлѣ, увѣряетъ, что намъ это совсѣмъ не будетъ замѣтно.
-- Почему же она не беретъ его сама? -- сказалъ Жанъ, съ досадою человѣка, чувствующаго себя побѣжденнымъ собственною слабостью. Тѣмъ не менѣе онъ попробовалъ возражать, привелъ послѣдніе доводы:-- А когда я уѣду...-- Онъ рѣдко говорилъ о своемъ отъѣздѣ, чтобы не огорчать Фанни, но подумывалъ о немъ, успокаивался на немъ, когда ему надоѣдало хозяйство, или когда тревожили замѣчанія Де-Поттера:-- Какое осложненіе этотъ ребенокъ, какая обуза для тебя въ будущемъ!
-- Ты ошибаешься, мой другъ; съ нимъ я хоть могла бы говорить о тебѣ, онъ былъ бы моимъ утѣшеніемъ, а также и моею отвѣтственностью; онъ заставилъ бы меня работать, полюбить жизнь...
Онъ подумалъ съ минуту, представилъ ее себѣ, одинокою, въ пустомъ домѣ:
-- Гдѣ же малютка?
-- Въ Нижнемъ Медонѣ, у рыбака, пріютившаго его на нѣсколько дней... А потомъ придется отдать его въ пріютъ...
-- Ну, что жъ; сходи за нимъ, если тебѣ такъ хочется...
Она бросилась къ нему на шею и съ дѣтскою радостью цѣлый вечеръ играла, пѣла, счастливая, веселая, преображенная. На другой день, сидя въ вагонѣ, Жанъ заговорилъ о своемъ рѣшеніи съ толстякомъ Эттема, который, казалось, зналъ объ этомъ дѣлѣ, но не хотѣлъ въ него вмѣшиваться. Сидя въ уголкѣ и углубленный въ чтеніе "Petit journal", онъ промычалъ себѣ въ бороду:
-- Да, знаю... это наши дамы... меня это не касается.-- Затѣмъ высунулъ голову изъ-за развернутаго газетнаго листа, сказалъ:-- Ваша жена, по-видимому, очень романтическая женщина.
Романтическая или нѣтъ, но вечеромъ она стояла на колѣняхъ, испуганно держа тарелку супа и пытаясь приручить маленькаго мальчика изъ Марвана; тотъ пятился, опустивъ голову, огромную голову съ льняными волосами, отказывался произнести хоть одно слово, не хотѣлъ ѣсть, не хотѣлъ показывать даже свое лицо и повторялъ сильнымъ, но однообразнымъ и сдавленнымъ голосомъ: