-- Хочу Менинъ, хочу Менинъ...
-- Менинъ, это, кажется, его бабушка... Вотъ уже два часа, какъ я не могу отъ него добиться ни слова, кромѣ этого.
Жанъ тоже былъ охваченъ желаніемъ заставить его проглотить супъ, но безуспѣшно; и оба стояли передъ нимъ на колѣняхъ; Фанни держала тарелку, Жанъ -- ложку и оба говорили, словно больному ягненку, одобряющія и ласковыя слова.
-- Сядемъ за столъ; быть можетъ мы его пугаемъ; онъ будетъ ѣсть, когда мы перестанемъ смотрѣть на него...
Но онъ продолжалъ стоять неподвижно, глядя изподлобья, и повторяя свою жалобу маленькаго дикаря "хочу Менинъ", раздиравшую сердце, до тѣхъ поръ, пока не заснулъ, прислонясь къ буфету; заснулъ онъ такъ крѣпко, что они могли его раздѣть и уложить въ тяжелую деревенскую люльку, взятую у сосѣдей, а онъ ни на минуту не открылъ глазъ.
-- Смотри, до чего онъ красивъ... -- сказала Фанни, гордясь своимъ пріобрѣтеніемъ; она заставляла Госсэна восхищаться этимъ упрямымъ лбомъ, этими тонкими и изящными чертами лица подъ деревенскимъ загаромъ, этимъ совершенствомъ маленькаго тѣла, съ крѣпкими бедрами, тонкими руками, длинными и нервными ногами маленькаго фанна, уже покрытыми внизу волосами. Она забылась, любуясь красотою ребенка...
-- Прикрой же его, онъ озябнетъ... -- сказалъ Жанъ; она вздрогнула, словно пробуждаясь отъ сна; и, пока она нѣжно укутывала его, малютка тихонько всхлипывалъ: волна отчаянія прорывалась даже сквозь сонъ. Однажды, когда онъ заметался, Жанъ, на всякій случай, протянулъ руку и началъ покачивать тяжелую кроватку; подъ эту качку ребенокъ успокоился и заснулъ, держа въ грубой шершавой ручкѣ руку взрослаго, очевидно принимая ее за руку бабушки, умершей двѣ недѣли тому назадъ.
Жилъ онъ въ домѣ, словно дикая кошка, которая кусалась, царапалась, ѣла отдѣльно, и ворчала, когда подходили къ ея чашкѣ; нѣсколько словъ удалось изъ него вытянуть, но они принадлежали къ варварскому нарѣчію морванскихъ дровосѣковъ и никто не могъ бы понять ихъ, если бы не супруги Эттема, оказавшіеся земляками мальчика. Межъ тѣмъ, въ результатѣ всѣхъ этихъ заботъ и ласкъ, наконецъ удалось приручить его немного. Онъ согласился смѣнить лохмотья, въ которыхъ его привели, на теплую, чистую одежду, одинъ видъ которой въ первые дни заставлялъ его кричать отъ ужаса, какъ настоящаго шакала, котораго хотѣли бы закутать въ маленькую попонку левретки. Онъ выучился сидѣть за столомъ, употреблять вилку и ложку, и отвѣчать, когда его спрашивали, какъ его зовутъ, что въ деревнѣ его звали "Жозефъ".
Относительно сообщенія ему какихъ-нибудь хотя бы самыхъ элементарныхъ познаній, нечего было и думать. Тупая голова этого маленькаго лѣсного человѣчка, выросшаго въ хижинѣ угольщика, жила вѣчнымъ гуломъ кипучей и кишащей природы. Не было никакой возможности вбить ему въ голову что-либо иное, или заставить его сидѣть дома хотя бы въ самую дурную погоду. Въ дождь, въ снѣгъ, когда голыя деревья стояли покрытыя ледяными кристаллами, онъ убѣгалъ изъ дома, рыскалъ по кустамъ, обыскивалъ норы, съ ловкостью и жестокостью охотящагося хорька, и когда онъ возвращался домой, замученный голодомъ, въ его разорванной въ клочья бумазейной курточкѣ или въ карманѣ его короткихъ панталонъ, запачканныхъ грязью даже выше живота, всегда было какое-нибудь застывшее или мертвое животное,-- кротъ, птица, полевая мышь,-- или же рѣпа и картофель, вырванные имъ въ полѣ.
Ничего не могло искоренить въ немъ этихъ наклонностей браконьера, осложненныхъ еще маніей деревенскаго жителя собирать мелкіе блестящіе предметы: мѣдныя пуговицы, бусы, свинцовую бумагу отъ шоколада и т. д.; все это онъ подбиралъ, зажималъ въ рукѣ, а потомъ уносилъ и пряталъ въ потайныхъ мѣстѣчкахъ, какъ вороватая сорока. Эта добыча носила у него общее названіе "запасы"; ни убѣжденія, ни колотушки не могли помѣшать ему дѣлать эти запасы, вопреки всему и всѣмъ.