Одни Эттема умѣли съ нимъ справляться: чертежникъ клалъ на разстояніи вытянутой руки, на столъ, вокругъ котораго бродилъ маленькій дикарь, привлеченный блестящимъ циркулемъ, инструментами и цвѣтными карандашами,-- собачій хлыстъ, которымъ и стегалъ его по ногамъ. Ни Жанъ, ни Фанни не рѣшились бы прибѣгнуть къ подобному средству, несмотря на то, что мальчикъ по отношенію къ нимъ былъ мраченъ, недовѣрчивъ, не шелъ ни на какія нѣжности, ни на какое баловство, словно смерть Менинъ совершенно лишила его способности проявлять нѣжныя чувства. Фанни,-- "такъ какъ отъ нея хорошо пахло",-- изрѣдка удавалось удержать его минутку на колѣняхъ, но для Госсэна, хотя и обходившагося съ нимъ кротко, онъ оставался тѣмъ же дикимъ звѣркомъ, какимъ явился въ первый день, съ недовѣрчивымъ взглядомъ и выпущенными когтями.
Это непобѣдимое и почти инстинктивное отвращеніе маленькаго дикаря, забавное лукавство его маленькихъ голубыхъ глазокъ съ бѣлыми рѣсницами альбиноса, и особенно слѣпая, внезапная любовь Фанни къ этому чужому ребенку, неожиданно появившемуся въ ихъ жизни,-- внушили Жану новыя подозрѣнія. Быть можетъ, то былъ ея ребенокъ, отданный на воспитаніе кормилицѣ или ея мачехѣ? Въ это время узнали о смерти Машомъ, и это показалось ему страннымъ совпаденіемъ, оправдывающимъ его подозрѣніе. Порою, ночью, держа маленькую ручку, вцѣпившуюся въ его руку,-- ибо ребенокъ продолжалъ думать во снѣ, что онъ протягиваетъ ее "Менинъ",-- Жанъ безмолвно вопрошалъ его, съ глубокимъ внутреннимъ волненіемъ, въ которомъ не хотѣлъ себѣ признаться: "Откуда ты? Кто ты?" надѣясь по теплу маленькаго существа, переходившему на него, угадать тайну его рожденія.
Но безпокойство это исчезло послѣ словъ дяди Леграна, который пришелъ просить, чтобы ему помогли уплатить за ограду вокругъ могилы его покойницы и крикнулъ дочери, завидя кроватку Жозефа:
-- Вотъ тебѣ на! мальчишка!.. Ты должно быть рада... Вѣдь ты никогда не могла родить ни одного...
Госсэнъ былъ такъ счастливъ, что уплатилъ за ограду, не спросивъ даже о цѣнѣ, и оставилъ дядю Леграна завтракать.
Служа на трамваяхъ, ходившихъ отъ Парижа до Версаля, отравленный алкоголемъ и близкій къ апоплексіи, старикъ все еще былъ бодръ и веселъ, въ своемъ блестящемъ цилиндрѣ, обвитомъ для даннаго случая кускомъ грубаго крепа, превращавшимъ его въ настоящую шляпу факельщика; онъ пришелъ въ восторгъ отъ пріема, оказаннаго ему возлюбленнымъ дочери, и время отъ времени сталъ пріѣзжать къ нимъ позавтракать или пообѣдать. Его сѣдые волосы торчавшіе, какъ у клоуна, надъ бритымъ и лоснящимся лицомъ, его величественный видъ пьяницы, уваженіе, съ которымъ онъ относился къ своему кнуту, ставя его въ укромный уголокъ съ заботливостью няньки, производили сильное впечатлѣніе на ребенка, и вскорѣ старикъ и малютка сильно подружились. Однажды, когда они кончали обѣдъ, ихъ застали супруги Эттэма.
-- Ахъ, извините, вы -- въ кругу семьи...-- жеманно сказала жена, и эти слова хлестнули Жана по лицу и оскорбили, какъ пощечина.
Его семья!.. Этотъ пріемышъ, храпѣвшій, положа голову на скатерть, этотъ старый плутъ съ трубкою во рту, объяснявшій жирнымъ голосомъ въ сотый разъ, что двухкопеечный кнутъ служилъ ему полгода и что двадцать лѣтъ онъ не мѣнялъ у него ручку... Его семья? Полноте!.. Не семья, какъ и сама Фанни Легранъ, постарѣвшая, утомленная, сидѣвшая облокотясь, и окруженная клубами дыма отъ папиросъ, не его жена! Не пройдетъ и года, какъ все это исчезнетъ изъ его жизни, какъ кончаются мимолетныя путевыя встрѣчи съ сосѣдями по табльдотамъ.
Но въ иныя минуты мысль объ отъѣздѣ, къ которой онъ прибѣгалъ, какъ къ извиненію за свою слабость, какъ только чувствовалъ, что опускается, падаетъ,-- эта мысль, вмѣсто того, чтобы успокаивать его и утѣшать, заставляла его только сильнѣе ощущать многочисленныя узы, которыми онъ былъ опутанъ. Какою болью будетъ для него отъѣздъ! То будетъ не разрывъ, а десять разрывовъ; чего будетъ ему стоить покинуть эту маленькую дѣтскую ручку, которая каждую ночь покоится въ его рукѣ! Вплоть до иволги Балю, пѣвшей и свиставшей въ клѣткѣ, которая была ей мала, которую постоянно ей мѣняли, и въ которой она горбилась, какъ старый кардиналъ въ желѣзной тюрьмѣ; да, даже Балю заняла мѣстечко въ его сердцѣ, и вырвать ее оттуда будетъ мученіемъ.
А между тѣмъ, неизбѣжная разлука приближалась; великолѣпный іюнь, когда природа особенно ликовала, по всей вѣроятности -- послѣдній мѣсяцъ, который они проведутъ вмѣстѣ. Это ли дѣлало Фанни нервной и раздражительной, или воспитаніе Жозефа, предпринятое съ внезапнымъ жаромъ, къ великой досадѣ маленькаго уроженца Морвана, сидѣвшаго цѣлыми часами надъ буквами алфавита, и не умѣвшаго ни прочесть, ни выговорить ихъ, съ головою словно задвинутую какимъ то засовомъ, какъ ворота двора на фермѣ. Съ каждымъ днемъ безпокойство Фанни выливалось въ неистовыхъ сценахъ и слезахъ, возобновлявшихся безпрестанно, несмотря на то, что Госсэнъ старался быть какъ можно снисходительнѣе; она такъ оскорбляла его, ея гнѣвъ содержалъ въ себѣ такой осадокъ злобы и ненависти къ молодому любовнику, къ его воспитанію, къ его семьѣ, къ той пропасти, которою жизнь расширяла между ними, она такъ умѣла попадать въ наиболѣе чувствительныя мѣста, что онъ кончалъ тѣмъ, что тоже забывался и отвѣчалъ.