Чья то рука опустилась на его плечо:
-- Здравствуйте, Госсэнъ...
Дешелеттъ, утомленный, болѣе желтый и хмурый, чѣмъ обыкновенно, объяснилъ ему, что онъ еще не уѣхалъ, задержанный въ Парижѣ дѣлами, и что онъ живетъ въ Грандъ-Отелѣ, такъ какъ мастерской боится послѣ той ужасной исторіи...
-- Что случилось?
-- Да, въ самомъ дѣлѣ, вы не знаете... Алиса умерла... Убилась. Подождите минутку, я посмотрю, нѣтъ ли для меня писемъ...
Онъ вернулся тотчасъ и нервнымъ движеніемъ сорвалъ бандероли съ нѣсколькихъ журналовъ; говорилъ онъ глухо, какъ во снѣ, не глядя на Госсэна, шедшаго съ нимъ рядомъ.
-- Да, убила себя, бросилась изъ окна, какъ сказала въ тотъ вечеръ, когда вы были у насъ... Что было дѣлать?.. Я не зналъ, не могъ подозрѣвать... Въ тотъ день, когда я долженъ былъ уѣхать, она сказала мнѣ спокойно: "Увези меня, Дешелеттъ, не покидай меня одну... Я не смогу больше жить безъ тебя"... Я расхохотался. Хорошъ бы я былъ тамъ, среди курдовъ, съ женщиною... Пустыня, лихорадки, ночи на бивуакахъ... За обѣдомъ она повторила еще разъ: "Я не стѣсню тебя, ты увидишь, какъ я буду тиха и кротка..." Затѣмъ, видя, что мнѣ это непріятно, она перестала объ этомъ говорить... Послѣ обѣда мы поѣхали въ театръ Варіэте, въ бенуаръ, все было условлено заранѣе... Она, казалось, была довольна, держала меня все время за руку и шептала: "Мнѣ хорошо". Я уѣзжалъ ночью, и по этому отвезъ ее домой въ каретѣ; но оба мы были грустны и всю дорогу молчали. Она даже не поблагодарила меня за маленькій свертокъ который я опустилъ ей въ карманъ,-- деньги, на которыя она могла прожить спокойно годъ или два. Когда мы пріѣхали на улицу Лабрюнеръ, она попросила меня подняться наверхъ. Я не хотѣлъ. "Прошу тебя... только до двери". Но я выдержалъ характеръ и не вошелъ. Билетъ былъ купленъ, вещи уложены, и я слишкомъ много говорилъ, что уѣзжаю... Спускаясь по лѣстницѣ, с тяжестью на душѣ, я слышалъ, какъ она крикнула мнѣ, что то въ родѣ: "быстрѣе тебя", но понялъ я это лишь внизу, на улицѣ... Ахъ!.. Онъ остановился, глядя въ землю, передъ тѣмъ кошмарнымъ зрѣлищемъ, которымъ теперь ежеминутно чудилось ему на тротуарѣ,-- передъ черной, неподвижной и хрипѣвшей массой...
-- Она умерла два часа спустя, не произнеся ни слова, ни жалобы, и глядя на меня своими золотистыми глазами. Страдала ли она? Узнали ли меня? Мы уложили ее на постель одѣтою, окутавъ голову широкою кружевною косынкой, чтобы скрыть рану. Смертельно блѣдная, съ капелькою крови на вискѣ, она была еще красива и такъ кротка!.. Но, когда я нагнулся надъ нею, чтобы вытереть эту каплю крови, сочившуюся непрерывно, ея взглядъ, казалось, принялъ негодующее и страшное выраженіе... Бѣдная дѣвушка посылала мнѣ нѣмое проклятіе!.. Дѣйствительно, что стоило мнѣ остаться еще на нѣкоторое время или увезти ее съ собою, вѣдь она такъ мало стѣсняла меня?.. Нѣтъ, гордость, упрямство сказаннаго слова!.. Я не уступилъ, а она умерла... умерла изъ за меня, а вѣдь я ее любилъ!
Онъ былъ возбужденъ, говорилъ громко, вызывая удивленіе прохожихъ, которыхъ толкалъ, шагая по Амстердамской улицѣ; Госсэнъ, проходя мимо своей прежней квартиры, которую онъ узналъ по балкону, припоминалъ Фанни и свой собственный романъ и чувствовалъ себя охваченнымъ какою то дрожью. А Дешелеттъ между тѣмъ продолжалъ:
-- Я отвезъ ее на Монпарнасское кладбище, безъ друзей, безъ родныхъ. Мнѣ хотѣлось быть съ нею одному, заботиться о ней: а съ тѣхъ поръ я здѣсь, и все думаю объ одномъ и томъ же, не могу рѣшиться уѣхать съ этою навязчивою мыслью, и бѣгу отъ дома, гдѣ провелъ съ нею два мѣсяца, такихъ счастливыхъ, такихъ ясныхъ... Я живу по чужимъ мѣстамъ, скитаюсь, хочу разсѣяться, убѣжать отъ этого взгляда покойницы, обвиняющаго меня изъ подъ струйки крови...