Одинъ за другимъ закрывали свои ставни дома болѣе зажиточныхъ владѣльцевъ; по Версальской дорогѣ тянулись возы съ вещами, огромные деревенскіе омнибусы, нагруженные узлами, съ султанами зеленыхъ растеній наверху; листья деревьевъ кружились вихрями, уносились словно облако подъ низкимъ небомъ, а на убранныхъ поляхъ выростали стога. За фруктовымъ садомъ, обнаженнымъ и казавшимся меньше отъ облетѣвшихъ деревьевъ, запертыя дачи и сушильни прачешныхъ съ красными кровлями вселяли грусть, а по другую сторону дома обнаженный желѣзнодорожный путь вдоль почернѣвшаго лѣса развертывалъ свою темную линію.
Какъ было бы жестоко бросить ее здѣсь одну, среди этой грустной обстановки! Онъ чувствовалъ, что на сердцѣ у него холодѣетъ отъ этой мысли; никогда у него не будетъ смѣлости сказать "прости"! На это она, собственно и расчитывала, поджидая послѣдней минуты, а до тѣхъ поръ, спокойная, не говорила ни о чемъ, вѣрная своему обѣщанію не препятствовать его отъѣзду, предвидѣнному и условленному заранѣе. Однажды онъ вернулся домой съ новостью:
-- Я получилъ назначеніе!..
-- Неужели!.. Куда же?..
Она спрашивала, съ виду равнодушная, но губы ея поблѣднѣли, а глаза приняли такое выраженіе, лицо свело такою судорогою, что онъ поспѣшилъ сказать: "Нѣтъ, нѣтъ... не на этотъ разъ! Я уступилъ свою очередь Эдуэну... Это отодвигаетъ мой отъѣздъ по крайней мѣрѣ на полгода!
Полились потоки слезъ, смѣха, безумныхъ поцѣлуевъ, среди которыхъ можно было разобрать: "Спасибо, спасибо... Какую чудную жизнь я устрою тебѣ теперь!.. вѣдь меня и сердила именно эта мысль объ отъѣздѣ"... Теперь она лучше приготовится къ нему, примирится съ нимъ мало-по-малу; черезъ полгода будетъ уже не осень и забудутся эти разсказы о смерти.
Она сдержала слово; не было ни нервныхъ вспышекъ, ни ссоръ; и даже, во избѣжаніе помѣхи со стороны ребенка, она рѣшилась отдать его въ пансіонъ въ Версаль. Онъ приходилъ домой только по воскресеньямъ, и если новый порядокъ не измѣнилъ еще его дикой и мятежной природы, то по крайней мѣрѣ, внушилъ ему умѣнье лицемѣрить. Жанъ и Фанни жили покойно, обѣды проходили безъ бурь, въ обществѣ супруговъ Эттэма. Рояль нерѣдко открывался для любимыхъ партитуръ. Но, въ сущности, Жанъ былъ болѣе смущенъ и въ большомъ затрудненіи, чѣмъ когда бы то ни было, спрашивая себя, куда его приведетъ его слабость и, подумывая иногда о томъ, чтобы отказаться отъ службы консула и перейти на службу въ канцеляріяхъ! Это означало, Парижъ, продолженіе настоящаго образа жизни; а мечты его юности должны были рухнуть, и отчаяніе родныхъ и ссора съ отцомъ были неизбѣжны; отецъ не проститъ ему этой распущенности, особенно, когда узнаетъ ея причину!
И ради кого? Ради женщины постарѣвшей, поношенной, которую онъ уже не любилъ, въ чемъ онъ имѣлъ возможность убѣдиться недавно, въ присутствіи ея любовниковъ... Что же за проклятіе таилось въ ихъ совмѣстной жизни?
Когда, однажды утромъ, въ послѣднихъ числахъ октября, онъ вошелъ и сѣлъ въ вагонъ, взглядъ молодой дѣвушки, обращенный на него, вдругъ напомнилъ ему лѣсную встрѣчу и сіяющую красоту женщины-ребенка, воспоминаніе о которой преслѣдовало его цѣлые мѣсяцы. Она была одѣта въ тоже свѣтлое платье, на которомъ въ тотъ день такъ красиво играли солнечные блики, но на этотъ разъ оно было покрыто широкимъ дорожнымъ плащемъ; рядомъ съ нею лежали книги, небольшой саквояжъ и букетъ послѣднихъ осеннихъ цвѣтовъ, говорившій о концѣ лѣта, о возвращеніи въ Парижъ. Она также узнала его по той полуулыбкѣ, которая дрожала въ прозрачной, какъ вода, чистотѣ его глазъ, въ теченіе секунды то было взаимное проникновеніе въ невысказанную, но тождественную мысль каждаго.
-- Какъ здоровье вашей матушки, мосье Д'Арманди? -- спросилъ вдругъ старикъ Бушеро, котораго Жанъ сначала не замѣтилъ, такъ какъ тотъ сидѣлъ въ углу и читалъ газету, наклонивъ блѣдное лицо.