Затѣмъ вдругъ все стихло. Кончено! Звѣрь умеръ... Поднимается холодный вѣтеръ, колеблетъ вѣтви, напоминая о позднемъ времени.
-- Пойдемъ, встань.
Онъ тихонько поднимаетъ ее, чувствуетъ ея покорность, ея дѣтское послушаніе, только тѣло ея судорожно вздрагиваетъ отъ глубокихъ вздоховъ. Кажется, будто она хранитъ страхъ и уваженіе къ мужчинѣ, выказавшему такую твердость. Она идетъ рядомъ съ нимъ, его шагомъ, но робко не давая ему руки; и, видя ихъ идущими такъ мрачно и пошатываясь по тропинкѣ, находя дорогу лишь по желтымъ отблескамъ земли, можно былъ принять ихъ за чету крестьянъ, усталыхъ, возвращающихся послѣ долгой и утомительной работы.
На опушкѣ виденъ свѣтъ, раскрытая въ домѣ Гошкорна освѣщаетъ четкіе силуэты двухъ людей. Это вы, Госсэнъ? -- раздается голосъ Эттэма, подходящаго вмѣстѣ со сторожемъ. Они начали уже безпокоиться, видя, что Жанъ и Фанни не возвращаются и слыша стоны, раздававшіеся по лѣсу. Гошкорнъ. хотѣлъ уже взять ружье и отправиться на поиски...
-- Добрый вечеръ, сударь; добрый вечеръ сударыня... А малютка-то ужъ какъ довольна своею шалью!.. Пришлось уложить ее въ ней спать...
Ихъ послѣднее общее дѣло, участіе, проявленное недавно; ихъ руки въ послѣдній разъ обвились вокругъ этого маленькаго умирающаго тѣльца.
-- Прощайте, прощайте, дядя Гошкорнъ!
И всѣ трое спѣшатъ къ дому; Эттэма не перестаетъ распрашивать о вопляхъ, раздававшихся въ лѣсу.
-- Они то усиливались, то ослабѣвали; можно было подумать, что душатъ какое нибудь животное... Но неужели вы ничего не слышали?
Ни тотъ, ни другая не отвѣчаютъ.