-- Слушай,-- говоритъ онъ вдругъ.-- Девять часовъ... Живо, прощай... Я тебѣ напишу.
Онъ уже на дворѣ, перешелъ дорогу, ищетъ въ потьмахъ калитку; чьи то руки обвиваютъ его:-- Поцѣлуй же меня хоть еще разъ...
Онъ охваченъ ея распахнутымъ пеньюаромъ, надѣтымъ прямо на нагое тѣло; онъ потрясенъ этимъ ароматомъ, этою теплотою женскаго тѣла, этимъ прощальнымъ поцѣлуемъ, отъ котораго у него остается на губахъ ощущеніе лихорадки и слезъ; а она шепчетъ, чувствуя его слабѣющимъ:-- Еще одну ночь, только одну...
Сигнальный гудокъ со стороны желѣзнодорожнаго пути... Это поѣздъ!..
Откуда явилась у него сила высвободиться и добѣжать до станціи, огни которой свѣтятся сквозь обнаженныя вѣтви деревьевъ? Онъ самъ изумляется этому, тяжело дыша и сидя въ уголкѣ вагона, поглядывая изъ окна на освѣщенныя окна домика, на бѣлую фигуру у забора...-- Прощай, прощай!..-- Этотъ крикъ успокоилъ безмолвный ужасъ, охватившій его на поворотѣ, когда онъ увидѣлъ любовницу, стоящую на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ онъ не разъ представлялъ ее себѣ мертвою.
Высунувъ голову, онъ видѣлъ, какъ уменьшался и словно бѣжалъ среди неровностей земли ихъ маленькій домикъ, свѣтъ котораго казался теперь маленькой, одинокой звѣздочкой. Вдругъ онъ ощутилъ радость, огромное облегченіе. Какъ легко дышется, какъ прекрасна Медонская долина и ея огромные черные холмы, среди которыхъ выдѣляется сверкающій треугольникъ безчисленныхъ огней, правильными нитями тянущихся къ Сенѣ. Ирена ждетъ его тамъ, и онъ летитъ къ ней со всею быстротою поѣзда, со всѣмъ пыломъ влюбленнаго, со всѣмъ порывомъ къ честной и молодой жизни!..
Парижъ!.. Онъ взялъ извозчика и велѣлъ отвезти себя на Вандомскую площадь. Но при свѣтѣ газа увидѣлъ, что одежда его и башмаки покрыты густою грязью, словно все его прошлое цѣпко и тяжело держится за него. "Ахъ, нѣтъ; не сегодня". И онъ входитъ въ свою старую гостиницу на улицѣ Жакобъ, гдѣ дядя Фена нанялъ ему комнату, рядомъ со своею.
XIII.
На другой день дядя Сезэръ, взявшій на себя щекотливое порученіе поѣхать въ Шавиль за книгами и вещами племянника и закрѣпить разрывъ переселеніемъ, вернулся поздно, когда Гоосэну стали уже приходить въ голову всевозможныя безумныя и мрачныя мысли. Наконецъ, ломовая телѣга, неповоротливая, какъ похоронная колесница и нагруженная завязанными ящиками и огромнымъ чемоданомъ обогнулъ улицу Жакобъ и дядя вошелъ съ таинственнымъ и растроганнымъ видомъ:
-- Я долго провозился, чтобы забрать все сразу и не ѣхать туда снова...-- Онъ указалъ на ящики, которые двое слугъ вносили въ комнату:-- Здѣсь бѣлье и одежда, тамъ бумаги и книги... Не хватаетъ только писемъ; она умоляла меня оставить ихъ ей, чтобы перечитывать ихъ и имѣть что-нибудь отъ тебя... Я подумалъ, что въ этомъ нѣтъ никакой опасности... Она такая добрая...