Особенно длинными казались ему вечера, въ этой комнатѣ отеля, напоминавшей ему первое время ихъ связи, присутствіе любовницы первыхъ дней, молчаливой и деликатной, маленькая визитная карточка которой за зеркаломъ благоухала альковомъ и тайной: Фанни Легранъ... Тогда онъ уходилъ бродить, старался утомить себя, оглушить свѣтомъ и шумомъ какого-нибудь маленькаго театра, вплоть до той минуты, когда старикъ Бушеро разрѣшилъ ему проводить у невѣсты, что бывало три вечера въ недѣлю.
Наконецъ-то они объяснились. Ирена любитъ его, дядя согласенъ; свадьба назначена на первыя числа апрѣля, по окончаніи курса Бушеро. Три зимнихъ мѣсяца на то, чтобы видѣться, привыкнуть и желать друга другу, пройти весь очаровательный искусъ любви, начиная съ перваго взгляда, соединяющаго души и съ перваго волнующаго признанія.
Въ тотъ вечеръ, когда состоялась помолвка, вернувшись домой и не имѣя ни малѣйшаго желанія спать, Жанъ захотѣлъ привести въ порядокъ свою комнату и придать ей рабочій видъ, въ силу естественнаго инстинкта, влекущаго насъ къ тому, чтобы установить связь между нашею жизнью и нашими мыслями. Онъ прибралъ свой столъ и свои книги, еще не развязанныя, и набросанныя на днѣ наспѣхъ сколоченнаго ящика, гдѣ своды законовъ лежали между стопкой носовыхъ платковъ и садовой фуфайкой. Вдругъ изъ полураскрытаго словаря торговаго права, который онъ всего чаще перелистывалъ, выпало письмо безъ конверта, написанное рукою его любовницы.
Фанни вручила письмо обычному справочнику Жана, не довѣряя кратковременному умиленію Сезэра, и думая, что такимъ образомъ письмо дойдетъ вѣрнѣе. Сначала онъ не хотѣлъ его читать, но уступилъ первымъ словамъ, кроткимъ и разсудительнымъ, волненіе которыхъ чувствовалось лишь въ дрожаніи пера и въ неровныхъ строчкахъ. Она просила его только объ одномъ, объ одной милости -- навѣщать ее хоть изрѣдка. Она ничего не будетъ говорить, ни въ чемъ не будетъ его упрекать, ни въ женитьбѣ, ни въ разлукѣ, которую она считаетъ окончательной и безповоротной. Лишь бы видѣть его иногда!..
"Подумай; какой это для меня неожиданный и тяжкій ударъ... Я словно пережила смерть или пожаръ, не знаю за что приняться. Я плачу, жду, гляжу на мѣсто моего прежняго счастья. Только ты и можешь примирить меня съ моимъ новымъ положеніемъ... Это милосердіе; навѣщай меня хоть изрѣдка, чтобы я не чувствовала себя такой одинокой. Я боюсь самой себя...
Эти жалобы, этотъ молящій крикъ пронизывали все письмо и повторялись вновь въ тѣхъ же словахъ: "Приди, приди..." Онъ могъ вообразить, что находится снова въ лѣсу, на полянѣ, что Фанни лежитъ у его ногъ и онъ видитъ ея жалкое лицо, окутанное лиловатымъ отблескомъ вечера, поднятое къ нему, измученное и мокрое отъ слезъ, и ея темный раскрытый ротъ. оглашающій воплями лѣсъ. Эта картина, а не счастливое опьяненіе, вынесенное имъ изъ дома Бушеро, преслѣдовала его всю ночь, смущая его сонъ. Онъ видѣлъ постарѣвшее, измятое лицо, несмотря на всѣ усилія поставить между нимъ и собою юное личико съ нѣжными чертами, съ цвѣтомъ лица напоминавшимъ нѣжную гвоздику, которое любовное признаніе окрашивало розоватымъ отсвѣтомъ.
Письмо было написано недѣлю тому назадъ; семь дней несчастная ждала отвѣта или посѣщенія, ждала поддержки въ своей покорности. Но почему не написала она съ тѣхъ поръ вторично? Быть можетъ она больна? И его охватилъ прежній страхъ. Онъ подумалъ, что Эттэма могъ бы дать о ней свѣдѣнія, и, увѣренный въ неизмѣнности его привычекъ, пошелъ поджидать его у двери Артиллерійскаго Комитета.
Пробило десять часовъ на башнѣ св. Ѳомы Аквинскаго, когда толстякъ вышелъ изъ за угла маленькой площади, съ поднятымъ воротникомъ и съ трубкою въ зубахъ, которую держалъ обѣими руками, чтобы согрѣть пальцы. Жанъ издали увидѣлъ его и его охватила цѣлая волна воспоминаній; но Эттэма встрѣтилъ его крайне сухо.
-- Вотъ и вы, наконецъ!.. Не знаю сколько разъ проклинали мы васъ на этой недѣлѣ!.. А мы-то поселились за городомъ чтобы наслаждаться покоемъ!..
Стоя у двери и докуривая трубку, онъ разсказалъ ему, что въ предыдущее воскресенье они пригласили Фанни къ себѣ обѣдать, вмѣстѣ съ мальчикомъ, чтобы немного отвлечь ее отъ ея печальныхъ мыслей. Въ самомъ дѣлѣ, они пообѣдали довольно весело; за дессертомъ она даже пѣла немного; въ десять часовъ разстались, и они готовились ложиться, какъ вдругъ раздался стукъ въ ставни и испуганный голосъ маленькаго Жозефа, кричавшаго: