Бедный Ганс! Утром ему не удалось найти никакой работы, а когда он вернулся домой, его уже ждало там новое горе. Несмотря на это, он бодро шел вперед, решившись во что бы то ни стало уладить дело.
Никогда еще не доходили Бринкеры до такой крайней нужды, как теперь. У них вышел почти весь торф, а Гретель месила хлеб из последней муки. Со времени операции им было не до того, чтобы думать о своем тяжелом положении. Метта, вполне уверенная, что ей самой и детям нетрудно будет заработать денег, когда придет нужда, вся отдалась радости от чудесного выздоровления мужа. Она даже не предупредила Ганса, что от нескольких серебряных монет, хранившихся в старой перчатке, не осталось почти ничего.
А Ганс, идя к каналу, упрекал себя, что не окликнул доктора, когда шел домой. Он видел, как тот сел в карету и быстро поехал по направлению к Амстердаму.
"Может быть, тут вышло какое-нибудь недоразумение, -- думал Ганс. -- Ведь доктор знает, что мы не в состоянии покупать мяса и вина. А между тем отец, действительно, слаб, очень слаб. Я должен найти работу. И она нашлась бы, если бы мингер ван Гольп вернулся из Роттердама... А Петер ван Гольп? Ведь он говорил мне, чтобы я обращался к нему, если нам что-нибудь понадобится. Да, нужно прежде всего идти к нему... Ах, если бы теперь было лето!"
Ганс дошел до канала и, надев коньки, побежал в ту сторону, где стоял дом мингера ван Гольпа.
-- Если бы я даже нашел работу, то все-таки не мог бы купить сегодня еды для отца, -- пробормотал он. -- Остается только одно: обратиться, как я обещал, к Петеру ван Гольпу. Немножко мяса и вина -- это такие пустяки для него. А когда я принесу еды для отца, мне можно будет отправиться в Амстердам и заработать денег на завтрашний день.
Вдруг ему пришла в голову новая мысль, от которой сердце его сжалось, а щеки вспыхнули от стыда.
"Значит, мне придется просить милостыню, -- подумал он. -- Ни один из Бринкеров никогда не был нищим. Неужели я начну первый? И бедный отец, только что вернувшийся к жизни, узнает, что его семья жила подачками, -- отец, такой гордый, такой независимый! Нет, во сто раз лучше продать часы! Можно даже не продавать, а заложить их в Амстердаме. Тут нет ничего позорного. А потом, когда я заработаю денег, я выкуплю их. Я даже могу переговорить относительно этого с отцом".
Эта последняя мысль привела его в восторг. Да, теперь он может поговорить с отцом, так как к тому вернулся рассудок.
"Сон подкрепит его, -- думал Ганс, -- а когда он проснется, я объясню ему все. И, может быть, он скажет, что нисколько не дорожит часами и позволит продать их".