В комнате было очень тихо. Девочка слышала дыхание старого доктора. Ей чудилось, будто она слышит даже, как падают искры на золу в камине. Рука у матери совсем похолодела, но на щеках горели красные пятна, а глаза были как у оленя: такие блестящие, такие скорбные и тревожные.
Но вот на кровати что-то шевельнулось -- едва-едва, и, однако, все вздрогнули. Доктор Букман в тревоге наклонился вперед.
Снова движение. Крупная рука, слишком белая и мягкая для руки бедняка, дернулась... и медленно поднялась к голове.
Она ощупала повязку, но не судорожно, не машинально, а движением, столь явно сознательным, что даже доктор Букман затаил дыхание. Потом глаза больного медленно открылись.
-- Осторожно! Осторожно! -- послышался голос, показавшийся Гретель очень странным. -- Подвиньте этот мат повыше, ребята! А теперь бросайте на него глину. Вода поднимается быстро... Время не терпит...
Тетушка Бринкер кинулась вперед, как молодая пантера.
Она схватила мужа за руки и, склонившись над ним, зарыдала.
-- Рафф! Рафф, милый, скажи что-нибудь!
-- Это ты, Мейтье? -- спросил он слабым голосом. -- А я спал... кажется, я ранен... Где же маленький Ханс?
-- Я здесь, отец! -- крикнул Ханс, чуть не обезумев от радости.