Тетушка Бринкер открыла дверь и крикнула:
-- Гретель! Гретель!
-- Отойди-ка в сторонку, вроу, -- слабым голосом проговорил Рафф, наклоняясь вперед и стараясь увидеть покрытую снегом равнину. -- Что-то мне захотелось хоть немножко постоять за дверью, на воздухе.
-- Нет-нет! -- рассмеялась его жена. -- Вот погоди, я расскажу меестеру, как ты ноешь, и надоедаешь, и пристаешь, чтобы тебя выпустили из дому! Но, если он разрешит, я тебя завтра же укутаю потеплее и поведу гулять... Да ты у меня тут совсем замерзнешь -- дверь-то открыта!.. Смотри-ка, ведь это Гретель: передник туго набит... катит по каналу как бешеная... Хозяин, что ты делаешь! -- вдруг чуть не вскрикнула она, захлопнув дверь. -- Ты сам идешь к кровати, без моей помощи -- я до тебя и не дотронулась. Да ты упадешь, мой милый!
Она сказала "мой милый" -- слова, которые произносила лишь редко. И это показывало, как велики были и страх и радость, охватившие ее, когда она бросилась поддержать мужа. Вскоре Рафф улегся под новым одеялом и, пока жена со всех сторон подтыкала его, чтобы ему было тепло и уютно, заявил, что это он в последний раз лежит в постели днем.
-- Да, я и сама на это надеюсь, -- рассмеялась тетушка Бринкер, -- раз уж ты начал так резвиться.
Рафф закрыл глаза, а тетушка Бринкер поспешила раздуть огонь, или, точнее, ослабить его, ибо голландский торф похож на самих голландцев: его трудно разжечь, но стоит ему разгореться, и он будет пылать очень ярко. Затем она отодвинула в сторону свою забытую прялку, вынула из какого-то невидимого кармана вязанье и уселась возле кровати.
-- Если бы ты вспомнил имя этого человека, Рафф, -- осторожно начала она, -- я могла бы отнести ему часы, пока ты спишь. Гретель, наверное, скоро вернется.
Рафф снова попытался вспомнить, как зовут отца того юноши, которого он подвез на лодке, но тщетно.
-- Уж не Боомпхоффен ли? -- подсказала тетушка Брипкер. -- Я слышала, в этой семье двое сыновей пошли по плохой дорожке... Герард и Ламберт.