"Боже, какъ грустна наша Россія",-- произнесъ Пушкинъ съ глубокой тоской, когда Гоголь прочелъ ему первыя главы изъ "Мертвыхъ душъ", для которыхъ "Исторіи села Горюхина" является геніальнымъ предначертаніемъ, полнымъ той же неизбывной тоски, того же смѣха сквозь незримыя слезы.
"Исторія села Горюхина" не сатира, а глубокая, полная невыразимой грусти, иронія надъ всей Россіей, надъ всей этой огромной деревней "Горюхинымъ", гдѣ крестьянскія избы зимой почти до крышъ занесены снѣгомъ, гдѣ волки въ глухую долгую ночь тоскливо воютъ подъ окномъ, гдѣ печаль топятъ въ отвратительной водкѣ, гдѣ въ горѣ не плачутъ, а только тупо почесываютъ затылки, если не спины...
Скорби полна эта иронія: она не отравлена жгучимъ ядомъ земного, слишкомъ земного сатирическаго гнѣва, а проникнута глубокой жалостью къ человѣку, той жалостью, которая такъ характерна для юмора. Съ доброй усмѣшкой, почти спокойно, какъ истый мудрецъ, Пушкинъ разсказываетъ то, что ему одному было видно,-- разсказываетъ безъ тѣни одобренія или порицанія кому бы то ни было. Онъ просто рисуетъ. Вѣдь онъ всегда таковъ. Онъ никогда никого не обвиняетъ и не осуждаетъ,-- онъ постигаетъ. Онъ только пытливо вглядывается въ окружающую жизнь, подходя къ ней съ совершенно инымъ масштабомъ, чѣмъ нашъ, глядя на нее съ точки зрѣнія высшей, ему одному открытой правды.
Щедринъ заимствовалъ форму "Исторіи села Горюхина" для своей "Исторіи одного города"; и онъ вначалѣ старался даже поддѣлываться подъ стиль Бѣлкина. Но какая огромная разница въ манерѣ, въ тонѣ и отношеніи къ изображеннымъ лицамъ!
Щедринъ полонъ жгучей ненависти ко всѣмъ: и къ дикимъ въ своей жестокости правителямъ, и къ тупымъ въ своей покорности опекаемымъ "глуповцамъ". Негодуя, онъ обжигаетъ пламенемъ своего возмущеннаго сердца даже самаго незлобиваго читателя, страстно зоветъ на борьбу во имя извѣстныхъ политическихъ идеаловъ, гнѣвно нападая на своихъ враговъ, на все то, что мѣшаетъ ихъ скорому осуществленію. Онъ не знаетъ чувства жалости, и не любовь онъ будить, а ту святую ненависть, которая не должна знать пощады въ борьбѣ. Такъ поступаетъ сатирикъ, который весь въ жизни, который распредѣляетъ людей и явленія по категоріямъ добра и зла, сортируетъ ихъ на правыхъ и виноватыхъ, принимая, конечно, сторону первыхъ.
Пушкину чужда злобная сатира; ему вѣдомъ только юморъ. Онъ всегда смотритъ дальше и глубже; ему открыты иныя, болѣе вѣчныя цѣнности. Вотъ почему все моментное, преходящее не волнуетъ его такъ страстно и не будитъ въ немъ слѣпой ненависти.
Поднимаясь выше классовыхъ или групповыхъ интересовъ, обнимая своимъ проникновеннымъ взоромъ всю жизнь въ ея цѣломъ, онъ постигаетъ то, что творится за видимыми ея формами, постигаетъ истинную причину вещей, въ которыхъ виноваты не правители и не подчиненные -- наоборотъ, они одинаково достойны сожалѣнія, а весь складъ жизни, вѣковые устои русскаго государства.
Въ этой то всезахватывающей шири задуманной художникомъ картины русской жизни, въ этой то ужасающей правдѣ, разсказанной простодушнымъ тономъ Бѣлкина, не задающагося никакими общественно-политическими цѣлями -- въ гнетущей своей безысходностью правдѣ, служащей самымъ грознымъ осужденіемъ крѣпостному праву, и заключается, несомнѣнно, главный смыслъ и значеніе "Исторіи села Горюхина".
III.
Выше мы сказали, что въ незаконченной "Исторіи" своей Пушкинъ пытался стать выше классовыхъ или групповыхъ интересовъ и нарисовать широкую, всеохватывающую картину Россіи Николаевской эпохи -- картину, въ которой фономъ являлся бы крѣпостной бытъ. "Исторія", такимъ образомъ, должна была бы прозвучать неслыханнымъ укоромъ вѣковымъ устоямъ русской жизни, грознымъ осужденіемъ всему ея укладу.