Думается, что это одно могло уже заставить Пушкина старательно скрываться, пользоваться своеобразнымъ, въ своемъ родѣ весьма изящнымъ, езоповскимъ языкомъ, въ которомъ слабѣе всего звучали бы субъективныя нотки, меньше всего отражалась бы доподлинная личность его. Вліяніе Бенкендорфщины могло сказаться даже безсознательно: не то, чтобы поэтъ намѣренно прятался за чьей-либо спиной, а ему просто не приходила на умъ откровенная форма, въ которой онъ могъ бы говорить за себя. Вотъ почему, быть можетъ, онъ заставляетъ разсказывать эту "исторію"!" Бѣлкина, самъ же ограничивается ролью посторонняго слушателя. Тѣмъ болѣе роль эта вполнѣ подходитъ для него, какъ художника юмориста, глядящаго на жизнь нѣсколько издалека и не пылающаго страстнымъ гнѣвомъ, толкающимъ сатирика на постоянное вмѣшательство въ ходъ событій и на порою надоѣдливыя вставки и примѣчанія, которыми изобилуетъ, напримѣръ, "Исторія одного города" Щедрина.
Мы теперь подходимъ къ тому моменту, когда содержаніе осложняется, впитываетъ новые элементы, нѣсколько даже чуждые своему основному характеру. Зная Бѣлкина изъ письма Ненарадовскаго помѣщика и изъ его автобіографіи, какъ человѣка тихаго, скромнаго и стыдливаго, мы ожидали бы услышать изъ его устъ простой и наивный разсказъ, лишенный и тѣни тщеславія. А между тѣмъ Пушкинъ заставляетъ его переживать настоящіе потуги творчества, писать свою "исторію" необыкновенно вычурнымъ и напыщеннымъ стилемъ, претендовать на какую-то ученность и знаніе "знаменитыхъ" историковъ своего времени, въ родѣ Нибура.
Были, очевидно, еще и иныя психологическія причины, по которымъ Пушкинъ намѣренно осложняетъ образъ Бѣлкина, такъ сказать нанизываетъ на остовѣ его характера такія черты, которыхъ мы меньше всего ожидали бы -- черты, явно разсчитанныя на то, чтобы надъ ними посмѣяться или вѣрнѣе, чтобы посредствомъ ихъ кого-то высмѣять. Такимъ образомъ, къ главной цѣли, которую мы выяснили въ предыдущей главѣ, приплетается, повидимому, еще одна, которая и придала "Исторіи" форму пародіи.
Кого же Пушкинъ имѣетъ въ виду своей пародіей.
Думается, что помимо той или иной конкретной личности Пушкинъ пытается прежде всего осмѣять какую-то общую полосу, общее направленіе въ литературѣ. Дѣло въ томъ, что при самыхъ тщательныхъ изслѣдованіяхъ и рискованныхъ параллеляхъ, которыя проводятъ критики въ родѣ Страхова или Черняева, никакъ не удается уловить что-нибудь общее въ стилѣ Бѣлкина и якобы пародируемаго историка -- Карамзина (по мнѣнію Страхова) или Полевого (по мнѣнію Черняева). Дальше общихъ мыслей, тона и, при извѣстной натяжкѣ, плана эти сравненія не идутъ. Языкъ же остается принадлежностью самого Бѣлкина, такъ сказать оригинальной чертой его творчества.
Вотъ какъ Страховъ доказываетъ свою мысль, что "Лѣтопись села Горюхина" есть пародія на первыя главы "Исторіи Государства Россійскаго":
" Вступленіе,-- говоритъ онъ,-- соотвѣтствуетъ предисловію". Отъ стиховъ и повѣстей Бѣлкинъ, подобно Карамзину, перешелъ къ исторіи, и перешелъ съ тѣми же чувствами. "Мысль,-- пишетъ Бѣлкинъ,-- оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повѣствованія великихъ и истинныхъ происшествій давно тревожила мое воображеніе". Такъ смотрѣлъ и Карамзинъ. "И вымыслы нравятся,-- говорилъ онъ,-- но для полнаго удовольствія должно обманывать себя и думать, что они истины". Совершенно одинаковъ у обоихъ и взглядъ на значеніе исторіи. Каждый смотритъ на себя, какъ "на судью, наблюдателя и про рока вѣковъ и народовъ" и каждому исторія кажется "высшей степенью, доступной для писателя". У обоихъ за вступленіемъ слѣдуетъ списокъ источниковъ, и оба всячески восхваляютъ героевъ своей исторіи. "Но еще сильнѣе,-- прибавляетъ затѣмъ Страховъ,-- чѣмъ въ отдѣльныхъ чертахъ, въ общемъ тонѣ "Лѣтописи села Горюхина" чувствуется удивительно схваченная манера Карамзина; перечитывая первый томъ "Исторіи", нельзя не чувствовать глубокой фальши, въ которую впалъ Карамзинъ, рѣзкаго и потому смѣшнаго противорѣчія между предметомъ и изложеніемъ".
Какъ видите, Страховъ улавливаетъ только общія черты въ тонѣ, въ расположеніи матеріаловъ, въ мысляхъ. Что же касается стиля, онъ ограничивается только голословнымъ заявленіемъ, что "Лѣтопись села Горюхина" писана языкомъ Карамзинской Исторіи этимъ знаменитымъ слогомъ, въ которомъ русская проза впервые зазвучала нѣсколько искуственной, монотонной, но ясной мелодіей".
Мы вовсе не раздѣляемъ взгляда г. Черняева, что Пушкинъ не могъ пародировать Карамзина уже потому одному, что "относился къ нему съ великимъ уваженіемъ и чтилъ его не только какъ писателя, но и какъ человѣка". Это отнюдь не исключаетъ психологической возможности для такого многосторонняго человѣка, какъ Пушкинъ, высмѣивать слабыя стороны Карамзинскаго ложнаго стиля. Въ особенности, если причемъ во вниманіе основную черту Пушкинскаго творчества -- стремленіе всегда и всюду къ естественности, простотѣ и правдивости языка. Пародировалъ же Пушкинъ, при всемъ своемъ благоговѣніи передъ Шекспиромъ, его Лукрецію въ "Графѣ Нулинѣ", попытался же онъ отвѣтить свѣтлой шуткой мрачному Данте въ своихъ дивныхъ "подражаніяхъ". Но за то безусловно правъ г. Черняевъ, что параллели, приведенныя Страховымъ, вовсе не убѣдительны: что "списокъ источниковъ находится въ началѣ не одной только "Исторіи Государства Россійскаго", что Бѣлкинымъ и Карамзинымъ руководили совершенно различныя побужденія при писаніи "Исторіи", и что не одинъ только Карамзинъ говоритъ о славянахъ хвалебнымъ языкомъ. Что же касается ложности тона и искусственности подъема, то и въ этомъ повиненъ не одинъ только Карамзинъ. Въ такомъ тонѣ писали и Полевой, и Каченов(кій, такого же тона требовала критическая литература и отъ Пушкина, преслѣдовавшая его за несоблюденіе чинности, "начиная съ появленія "Руслана и Людмилы" и кончая "Борисомъ Годуновымъ", въ которомъ даже сцена свиданія Самозванца съ Мариной признана крайне неприличной ".
Думается, что этимъ вычурнымъ, ложнымъ, несоотвѣтствующимъ содержанію тономъ Бѣлкина Пушкинъ прежде всего высмѣиваетъ не того или другого отдѣльнаго писателя, а цѣлую полосу въ современной ему русской литературѣ, не умѣвшей еще отказаться отъ ложнаго пафоса. унаслѣдованнаго у предшествовавшаго поколѣнія,-- отъ требованія "чинности".