Пушкинъ, какъ сообщаетъ Анненковъ, пересмотрѣлъ въ Болдинѣ все, что объ немъ было сказано въ журналахъ, "написалъ" пропасть полемическихъ статей противъ своихъ "толстопузыхъ критиковъ", глубокомысленнымъ изысканіямъ которыхъ онъ подвелъ итогъ, равняющійся указанію "пяти грамматическихъ ошибокъ въ его сочиненіяхъ".
Въ одной изъ его отповѣдей мы читаемъ: "Жеманство и напыщенность болѣе оскорбляютъ, чѣмъ простонародность. Откровенныя, оригинальныя выраженія простолюдиновъ повторяются и въ высшемъ обществѣ, не оскорбляя слуха, между тѣмъ, какъ чопорные обиняки провинціальной вѣжливости возбудили бы общую улыбку"...
Вотъ эту-то чопорность и провинціальную вѣжливость, думается, и имѣлъ Пушкинъ въ виду, когда заставлялъ Бѣлкина писать свою "Исторію" необыкновенно витіеватымъ стилемъ, избѣгать такихъ выраженій, какъ кабакъ, приказчикъ, водка и г. п., именовать мужиковъ гражданами, мірскую сходку -- вѣчемъ, а фальшивые паспорта "партикулярными". Это же требованіе со стороны критиковъ чинности, доходящей до чопорности, осмѣиваетъ Пушкинъ и тогда, когда заставляетъ Бѣлкина разсказывать о самыхъ ничтожныхъ явленіяхъ тономъ пресерьезнаго изслѣдователя, восхищаться виршами Архипа Лысаго и разбирать ихъ по всѣмъ правиламъ журнальной критики 20-хъ годовъ, любившей сравнивать самыя ничтожныя произведенія русскихъ писателей съ произведеніями знаменитыхъ поэтовъ античнаго міра.
Этотъ же тонъ, общій для всей критической литературы, Пушкинъ могъ имѣть въ виду и тогда, когда заставляетъ Бѣлкина съ важностью разсказывать о томъ, какъ "наука, искусство и поэзія издревле находились въ Горюхинѣ въ довольно цвѣтущемъ состояніи", что "музыка была всегда любимое искусство образованныхъ Горюхинцевъ: балалайка и волынка, услаждая чувства и сердце, понынѣ раздаются въ жилищахъ". Ту же напыщенность Пушкинъ вышучиваетъ и тогда, когда Бѣлкинъ старается объяснить причину, почему земскій Авдей не могъ прочесть "грозное посланіе помѣщика" и никакъ не рѣшается сказать, что онъ былъ пьянъ -- столь простое объясненіе ужъ слишкомъ не соотвѣтствовало бы важности изложенныхъ событій.
Такимъ образомъ, Пушкинъ имѣлъ въ виду общій характеръ и тонъ русской литературы, искусственно приподнятый и ложный,-- тонъ, который, начиная съ Карамзина, звучалъ въ продолженіе 20-хъ годовъ, не ослабѣлъ и къ 1830-му году, мѣшая такимъ образомъ сближенію жизни и литературы -- водворенію реалистическаго направленія, творцомъ котораго является Пушкинъ. Въ этомъ смыслѣ "Исторія" пародія на ложный, искусственный стиль всѣхъ вообще манерныхъ и чопорныхъ писателей, въ томъ числѣ и Карамзина.
IV.
Однако "Исторія села Горюхина" изобилуетъ многими деталями, явно свидѣтельству ющими о томъ, что помимо ироническаго отвѣта своимъ критикамъ и осмѣиванія ложнаго тона, господствовавшаго въ литературѣ, Пушкинъ имѣлъ еще въ виду и опредѣленныхъ писателей.
И въ данномъ случаѣ слѣдуетъ согласитьтя съ г. Черняевымъ, что Пушкинъ скорѣе пародировалъ не Карамзина, а Полевого съ его диллетантскимъ увлеченіемъ Нибуромъ, Гизо и Тьерри, задѣвая можетъ быть мимоходомъ и Каченовскаго, съ его одностороннимъ историческимъ скептицизмомъ.
Не останавливаясь на параллели, проводимой г. Черняевымъ между текстами "Исторіи села Горюхи на" и "Исторіи русскаго народа" Полевого, столь же мало убѣдительной, какъ и вышеуказанная параллель Страхова, мы приведемъ нѣсколько фактовъ, явно свидѣтельствующихъ о томъ, что именно Полевого Пушкинъ могъ имѣть въ виду своей пародіей.
Прежде всего надо помнить, что почти одновременно съ "Исторіей" Пушкинъ писалъ свои враждебныя статьи противъ Полевого; уже по этому одному нужно думать, что именно Полевой служилъ моделью для пародіи.