Полевой, размахиваясь направо и налѣво, съ легкимъ скептицизмомъ отвергаетъ мнѣніе своего предшественника. Такой же скептицизмъ одолѣваетъ и Бѣлкина, когда онъ разсказываетъ о "баснословныхъ временахъ" или когда производитъ глубокомысленныя изысканія по поводу "Бѣсовскаго болота".
Повидимому, многое говоритъ въ пользу того мнѣнія, что Пушкинъ пародировалъ именно Полевого: и то, что онъ занимался его "Исторіей русскаго народа" и думалъ о немъ почти въ то же время, когда рисовалъ Бѣлкина, какъ "историка", и то, что онъ питалъ къ Полевому вражду за оскорбленную память Карамзина и за слишкомъ леі кое отношеніе его къ своему труду, и то, что у нихъ обоихъ -- у Полевого и у Бѣлкина -- имѣются общія черты и даже детали, характерныя для нихъ, какъ "историковъ".
Вотъ почему слѣдуетъ думать, что если Пушкинъ имѣлъ въ видх конкретную личность, то только Полевого.
Мы остановились на Полевомъ, какъ на наиболѣе вѣроятной модели для пародіи. Вполнѣ допустимо, что Пушкинъ хотѣлъ задѣть и Каченовскаго, отрицательное отношеніе къ которому онъ проявилъ еще въ началѣ 1820-х гг. въ цѣломъ рядѣ эпиграммъ. Возможно также, что Пушкинъ имѣлъ въ виду еще и иныхъ историковъ: и такъ называемой норманской школы, которая выводила первыхъ князей изъ Скандинавіи, и русской школы, отстаивавшей точку зрѣнія славянскаго происхожденія Рюрика съ его братьями.
Не ихъ-ли имѣетъ Пушкинъ въ виду, когда Бѣлкинъ усматриваетъ въ одеждѣ Горюхинцевъ, состоявшей "изъ рубахи, надѣваемой сверхъ нижняго платья", "отличительный признакъ ихъ славянскаго происхожденія"; а въ ихъ переправленіи весною черезъ рѣку Сивку на челнокахъ -- сходство съ "древними скандинавами".
Но во всякомъ случаѣ не эти историки дали главный матеріалъ для пародіи и не ихъ преслѣдовать было ея главной цѣлью.
V.
Въ заключеніе, остановимся на чрезвычайно странной попыткѣ В. В. Сиповскаго доказать, что Пушкинъ заимствовалъ форму и тонъ для "Исторіи села Горюхина" у нѣмецкаго сатирика Рабенера, по увѣренію г. Сиповскаго, достаточно популярнаго въ Россіи въ XVIII вѣкѣ {См. 4-й выпускъ академ. изданія "Пушкинъ и его современники", ст. В. В. Сиповскаго: "Къ литературной исторіи Исторіи села Горохина".}.
Г. Сиповскій самъ сознается, что "у него нѣтъ данныхъ утверждать, что эта сатира (переведенная на русскій языкъ въ 1764 г. подъ названіемъ: "Сокращеніе, учиненное изъ лѣтописи деревни Кверлеквичь") была извѣстна великому поэту", а потому... строитъ свое доказательство на томъ основанія, что "при любви его (Пушкина) рыться въ старыхъ книгахъ, она могла попасть ему въ руки и возбудить его интересъ"! Но, главнымъ образомъ, г. Сиповскаго убѣждаетъ то, что "слишкомъ ужъ исключительно сходно содержаніе произведеній Рабенера и Пушкина, чтобы можно было упорно отрицать всякую связь между ними" (стр. 5). И въ доказательство этого исключительнаго сходства" г. Сиповскій передаетъ самымъ пространнымъ образомъ содержаніе сатиры Рабенера, отличающейся обычной тяжеловѣсностью нѣмецкаго остроумія и въ своемъ тонѣ ничѣмъ рѣшительно не напоминающей изящную и въ высшей степени художественную пародію Пушкина.
Но интереснѣе всего то, что именно по содержанію -то она меньше всего похожа на "Исторію села Горюхина". И даже самъ г. Сиповскій, вопреки якобы подмѣченному имъ "исключительному сходству", самъ Сознается, что "конечно, между лѣтописью села Горохина и лѣтописью деревни Кверлеквичъ сходства въ содержаніи почти нѣтъ"! (стр. II). Г. Сиповскій ссылается еще на якобы существующую "тождественность у обоихъ авторовъ художественныхъ замысловъ литературной формы и тона". Но тутъ-то совсѣмъ нельзя постичь, почему Это то, что дано нѣмецкому сатирику Рабенеру, не дано Пушкину, почему это "исключительная литературная форма" могла быть найдена Рабенеромъ, а не Пушкинымъ?