Потом бережно положил газету на стол и разгладил:
-- Слышь, что ли... Корова! Будя... Иванов! Браток... Товарищ Иванов...
-- Зови товарищ... ей...-- в горле Иванова щелкнуло.
Васька бегая по общежитию, собирая комсомольцев. Перед дверями глотал слезы, чтобы казаться спокойным. А на лестницах долго тер, сверлил кулаком непокорные свои глаза, несякнущие от слез...
И было неприятно и досадно, что ребята в каждой комнате хмуро отмахивались:
-- Знаем!-- и без него бежали в клуб... Казалось Ваське: они спокойны, толпами сгруживаются в коридоре, разговаривают, кричат и даже -- как всегда!--слышится смех.
-- Притворяются, что ли? Чорт их разберет!
Непонятные, странные эти городские комсомольцы. По мере того как росла возбужденная беготня в институте, Васька все больше хмурился, суживался и чувствовал себя одиноким. Росла детская робость, злоба и настороженная подозрительность.
-- "Маменькины сынки" не спали в гайне вместе с телятами, не жили в курной избе, не пасли коров, не были на бандах Попова -- бандах Сапожкова. Что им Ленин?
Распухшие от слез глаза горят, как у затравленного волка. Сторонится Васька товарищей, подозрительно позиркивает на каждого.