Тот "барон", мой первый визит к которому я описал в начале фельетона, был уже "бароном" последним журнальных дней.
Он еще сражался, но каждый удар стоил больше ему, чем врагам. Он еще рубил своим старым, зазубренным мечом, и раздавались стоны, но это были его стоны, а не стоны врагов.
В это время "барон" напоминал израненного, измятого рыцаря на поле битвы.
Он лежит, он истекает кровью.
А кругом еще жестокая сеча. Стучат мечи о железо щитов. С треском ломаются копья. Звенят латы грудь с грудью столкнувшихся бойцов.
И в полуистекшем кровью рыцаре сильнее бьется сердце.
Он поднимается. Шатаясь, он выпрямляется во весь рост. Обеими руками он заносит над головой тяжелый меч. Но в изрубленных, избитых, измятых руках невыносимая боль, стон вырывается у рыцаря, его меч "бессильно рубит воздух", и со стоном, с проклятием падает раненый.
На его глазах в первый раз выступают слезы. Тяжкие свинцовые слезы -- слезы обиды, бессилия.
Тяжело было "Барону Иксу" переживать самого себя.
Времена переменились.