-- Беззубо-с!
"Стара стала".
"Барон", привыкший к успеху, избалованный, стонал, жаловался:
-- Меня топчут уже бараны. Санхо-Панчо обзавелся своим домком, хозяйством, а меня, разбитого ветряными мельницами Дон Кихота, из милости держит где-то на задворках. И старается об одном, чтоб я не забыл, что валяюсь на чужой соломе.
Эти последние пять лет агонии таланта были скорбным путем. Истинной "Via dolorosa". Дорогой тяжких страданий.
Наступило 25-летие.
И "Ниневия" чествовала своего "Иеремию", плакавшего над нею полными любви слезами и хохотавшего полным рыданий смехом.
"Дульцинея Тобосская" оказалась "прекрасной благородною дамой", которую старому Дон Кихоту удалось расколдовать от колдовства злых волшебников.
Никогда еще ни один русский журналист, -- "просто журналист", -- не удостаивался такого общественного чествования, какое было устроено Одессой старому "барону".
Это было торжество не одесское, не "Барона Икса", -- это было торжество русской журналистики, русского публициста. "Только журналиста", "всего-навсего фельетониста" люди, представлявшие собою цвет интеллигенции, люди, убеленные сединами, называли "учителем".