-- Нет-с! Нет-с! Что вы-с? Помилуйте!
После этих исповедей он не пил, не ел. Заметно старался оставаться один. Боялся, кажется, вообще людей. Смотрел на нас на всех с недоумением. Словно спрашивал:
-- Неужели для вашей жизни, господа, нужны все эти убийства, грабежи, насилия? Неужели без этого вы не можете жить?
Однажды за чаем старший механик, старик, стал излагать свои взгляды:
-- Возят еще мерзавцев! Нянчатся! Перетопить бы всех -- и конец! Человек -- скотейший из скотов. Как тигр. Раз человечины попробовал, -- другого мяса есть не станет. Убил, -- так уж работать не будет думать. Как бы преступлением добыть!
О. Захария поспешил, обжигаясь, допить чай и уйти. Я застал его на палубе. Он ходил несвойственно ему быстро. Был, видимо, взволнован.
-- Батя, что с вами?
-- Разве можно так говорить-с? Человека к скоту! Помилуйте-с! Извините, конечно, Иван Александрович не знают, и я должен исповедь в тайне хранить. Но только скажу, такие исповеди слышать приходится... С такой верой исповедуются, что, истинно, силы в себе нахожу сказать: "Отпускаются тебе грехи твои".
24 марта, -- мы шли в это время Индийским океаном, -- о. Захария пребывал в большом волнении.
Все бродил за капитаном, ища минутки поговорить, чтоб не "обеспокоить".