Онъ едва могъ прошептать:
-- Да... мнѣ скверно...
Онъ слышалъ, какъ слѣдователь кому-то кричалъ: "Скорѣе доктора!" какъ кто-то бѣгалъ, суетился, какъ отворялась и затворялась дверь, какъ, наконецъ, вбѣжалъ какой-то господинъ, какъ онъ шопотомъ спросилъ у слѣдователя: "Лавинъ? Тотъ самый?" помнитъ, что этотъ господинъ щупалъ у него пульсъ, велѣлъ показать языкъ, просилъ зачѣмъ-то привстать, снять сюртукъ. Онъ повиновался молча, машинально. Онъ слышалъ затѣмъ, какъ докторъ сказалъ слѣдователю: "Тифозная горячка", -- и вдругъ ему показалось, что докторъ превращается въ кондуктора желѣзной дороги.
Да, да! Онъ запомнилъ это лицо кондуктора одной изъ швейцарскихъ дорогъ. Онъ вздрогнулъ и сталъ всматриваться пристальнѣе.
Да, да! Это вагонъ, кругомъ пассажиры. Въ ушахъ ясно слышенъ адскій грохотъ быстро летящаго поѣзда. Только почему это въ вагонъ все входятъ и выходятъ?
Ага! Въ отворенную дверь онъ увидѣлъ двоихъ солдатъ съ ружьями. За нимъ погоня. Онъ попался. Его сейчасъ арестуютъ. Надо выпрыгнуть въ окно.
Онъ отлично помнитъ, какъ вскочилъ съ мѣста и съ крикомъ кинулся къ окну. Но его кто-то схватилъ... Дальше все какъ въ туманѣ. Онъ помнитъ только, что отбивался, что ударилъ кого-то головой въ животъ, -- страшный матросскій ударъ, который онъ видѣлъ когда-то въ Александріи и который почему-то ему вспомнился въ эту минуту, -- что кто-то закричалъ страшнымъ голосомъ, что какіе-то люди кинулись на него и начали его валить. Дальше онъ не помнилъ ничего.
-- Вонъ... вонъ изба, которая безъ крыши... Безъ крыши которая, -- хрипѣлъ на сосѣдней койкѣ больной, метаясь по постели и размахивая руками.
Лавину становилось все страшнѣе и страшнѣе.
Что-то сѣрое, безцвѣтное, бѣлесоватое ползло, проползало сквозь рѣшетку окна, тянулось къ нему и къ его сосѣду... Неужели это была смерть?