Лавинъ не былъ трусомъ. Въ своихъ авантюрахъ, изумлявшихъ цѣлую Европу, онъ не разъ видалъ смерть лицомъ къ лицу. И не боялся. Она огромнымъ чернымъ призракомъ вставала въ минуту опасности, и этотъ призракъ его не пугалъ.
Вотъ хоть бы этотъ побѣгъ въ Швейцаріи. Поѣздъ съ головоломною быстротой летѣлъ сквозь туннели, по гигантскимъ мостамъ, переброшеннымъ черезъ страшныя пропасти, то мчался по самому краю бездоннаго обрыва, то словно слеталъ на самое дно цвѣтущихъ долинъ. Горы то громоздились надъ нимъ, то толпились подъ нимъ.
Лавинъ зналъ, что въ сосѣднемъ вагонѣ сидятъ переодѣтые полицейскіе, чтобъ арестовать его на слѣдующей станціи. И въ немъ проснулась страстная, неудержимая жажда свободы. Былъ только одинъ способъ къ спасенію: пользуясь темнотою ночи, спрыгнуть на всемъ ходу съ поѣзда. Сумасшедшій скачокъ на тотъ свѣтъ. Но онъ не колебался. Покуривая сигару, онъ вышелъ на площадку вагона.
Поѣздъ летѣлъ съ быстротой 80 верстъ въ часъ. Огненными полосками мелькали мимо сигнальные фонари. Страшный шумъ, словно все рушилось кругомъ, оглушалъ Лавина, когда поѣздъ мчался черезъ туннель... Второй туннель, третій... Поѣздъ спустился въ долину... Черезъ четверть часа станція... Передъ глазами ровная лужайка... Въ темнотѣ ночи словно мелькнулъ какой-то огромный черный силуэтъ, и Лавинъ кинулся къ нему навстрѣчу, изо всей силы оттолкнувшись ногами отъ подножки и дѣлая скачокъ впередъ. Онъ очнулся, когда уже отъ поѣзда остался только маленькій красный огонекъ, быстро исчезавшій вдали. Кругомъ было темно, тихо и спокойно. Въ этой темнотѣ, этой тишинѣ, этомъ теплѣ и покоѣ чернаго огромнаго призрака больше уже не было. Онъ былъ страшенъ, но съ нимъ хотѣлось вступить въ бой, въ единоборство, побѣдить или погибнуть. Въ немъ не было ничего мерзкаго, отвратительнаго, какъ въ этомъ сѣромъ, бѣлесоватомъ, безформенномъ призракѣ, который вползалъ теперь сквозь рѣшетку окна. Лежать тутъ и широко раскрытыми отъ ужаса глазами смотрѣть, какъ онъ ползетъ, подбирается все ближе и ближе... Не быть въ силахъ бороться, защищаться, дѣлать движеніе, лежать и ждать, когда онъ подберется, подползетъ, всего покроетъ своимъ сырымъ холоднымъ, противнымъ, сѣроватымъ, безформеннымъ тѣломъ и медленно, медленно задушитъ...
Какое-то щемящее чувство тоски и отвращенія ныло въ груди. Онъ знаетъ это щемящее чувство. Онъ видѣлъ смерть, медленно, тихо, но неизбѣжно подкрадывавшуюся къ нему. И тогда онъ не могъ сдѣлать движенія, жеста, чтобъ оттолкнуться. И тогда щемило у него въ груди, но все-таки не такъ, все-таки это было не то.
Онъ долженъ былъ драться на дуэли утромъ, а вечеромъ къ нему явилась любовница его противника умолять, чтобъ онъ не убивалъ того, кто былъ ей дороже всего въ жизни, составлялъ собою все, что было хорошаго, дорогого, свѣтлаго въ мірѣ. Передъ нимъ, бреттеромъ, уже нѣсколько человѣкъ отправившимъ на тотъ свѣтъ, передъ стрѣлкомъ, попадавшимъ съ двадцати шаговъ въ бубноваго туза, эта женщина упала на колѣни, умоляя пощадить любимаго человѣка. Она была такъ хороша въ эти минуты, когда, рыдая, билась словно въ предсмертной тоскѣ у его ногъ, что у него явилось безумное желаніе обладать этою женщиной. Пусть будетъ такъ. Онъ продастъ свой выстрѣлъ, -- и онъ сказалъ ей цѣну...
Этотъ полубезумный взглядъ. Эта минута колебанія. И это твердо и рѣшительно сказанное:
-- Хорошо.
На утро они стрѣлялись. По жребію ему достался первый выстрѣлъ. Онъ съ улыбкой выстрѣлилъ куда-то въ воздухъ. Наступила очередь противника. Онъ медленно подходилъ къ барьеру.
"Негодяй... онъ цѣлитъ въ животъ! -- думалъ Лавинъ, какъ загипнотизированный, не имѣя силъ отвести взглядъ отъ маленькаго, черненькаго кружка".