-- Да пей же... пей... пей...
Умирающій сдѣлалъ два глотка и, захлебнувшись, упалъ на подушки.
Теперь, выпивъ воды, онъ сталъ спокойнѣе и пересталъ метаться.
Силы окончательно оставили Лавина; онъ упалъ на полъ тутъ же, рядомъ съ койкой, Около валялся графинъ. Рука Лавина нащупывала лужицу пролившейся воды, и у него тоже просыпалась жажда. Ощущеніе холода и сырости смѣнилось ощущеніемъ какого-то палящаго зноя. Онъ кое-какъ дотянулся и приникъ губами къ лужицѣ воды. Нѣсколько капель какъ будто успокоили и его.
Онъ чувствовалъ только страшную слабость.
"Неужели это смерть?" теперь ужъ съ какимъ-то спокойствіемъ подумалъ онъ.
Передъ нимъ почему-то пронеслось нѣсколько знакомыхъ лицъ, картинъ, событій... Вдругъ вспомнился почему-то Донъ-Карлосъ, этотъ неудачный претендентъ, похоронившій себя въ Венеціи, въ своемъ родовомъ палаццо, въ обществѣ художниковъ, артистовъ и куртизанокъ. Онъ разсказываетъ смѣлые, грандіозные замыслы о захватѣ престола одного изъ Балканскихъ государствъ. Потухшіе глаза стараго политическаго авантюриста загораются прежнимъ огонькомъ. Въ Донъ-Карлосѣ, отжившемъ, позабывшемъ свои мечты, просыпается прежній смѣлый, честолюбивый претендентъ. Эта смѣлая, безумная авантюра дѣйствуетъ на него, какъ призывный звукъ трубы на старую кавалерійскую лошадь, онъ готовъ всѣми силами содѣйствовать осуществленію идеи, такой же грандіозной, какими были когда-то и его собственныя. Онъ даетъ денегъ, много денегъ.... эти деньги запестрѣли въ глазахъ Лавина какимъ-то каскадомъ и вдругъ смѣнились. засаленными, истрепанными серіями, сторублевками, и Донъ-Карлоса замѣнилъ какой-то старичокъ, который шамкаетъ беззубымъ ртомъ:
-- Это всѣ мои сбереженія. Но я даю ихъ вашему сіятельству какъ залогъ, потому что вполнѣ вѣрю вашему сіятельству.
Потомъ мелькнули какія-то знакомыя улицы. Кажется, это Парижъ. Да, разумѣется, Парижъ. Но зачѣмъ здѣсь этотъ бульваръ? Нѣтъ, это вовсе не Парижъ, это "Unter den Linden {Унтеръ-денъ-Линденъ (нѣм. Unter den Linden -- буквально "подъ липами") -- главная улица Берлина.}", Берлинъ, и даже не Берлинъ, а Вѣна, потому что вотъ Дунай, какъ будто даже это скорѣе похоже на Лондонъ... И вдругъ все это исчезло, куда-то скрылось, и на ярко-красномъ фонѣ, который положительно ослѣпляетъ Лавина, появилось знакомое лицо... Гдѣ онъ видалъ это лицо? Ахъ, да, это прокуроръ. "Одинъ изъ прокуроровъ", съ улыбкой подумалъ онъ и хотѣлъ было сказать что-то очень дерзкое, очень смѣшное, очень остроумное, и сказалъ бы, если бъ прокуроръ не превратился вдругъ въ маленькую, хорошенькую женщину, которая, ломая руки, смотрѣла на него глазами, полными слезъ, и твердила:
-- Зачѣмъ ты дѣлаешь все это? Зачѣмъ?