Рассуждение Достоевского о роли Петербурга и Москвы могло быть вызвано, в частности, следующими словами из статьи К. В. Лаврского: "Было время, когда живое слово разносилось из "сердца России" -- из Москвы; не когда это слово обветшало, когда Белинский почувствовал в себе призвание сказать другое "новое слово" -- он переменил место своей деятельности, перенес ее в Петербург. В половине шестидесятых годов "новое слово" Петербурга в свою очередь обветшало, как все теперь видят, а московское и совсем сгнило, все чувствуют, что должна наступить новая перемена, и ждут опять какого-то "нового слова", и ждут его из таинственных недр русской жизни. Но где же эти таинственные недра? Они в провинции..." (Первый шаг..., стр. 577).
Стр. 6. ... когда роль Петербурга и культурный период прорубленного в Европу окошка кончились... -- Окончание "роли Петербурга" Достоевский связывал с "концом" реформы Петра (см.: наст. изд., т. XXII, стр. 40, 341). Прорубленное в Европу окошко -- иронически перефразированная строка из "Вступления" к поэме А. С. Пушкина "Медный всадник":
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно.
Стр. 7. ... у нас будущее "темна вода"... -- Крылатое выражение "темна вода во облацех", употребляемое в тех случаях, когда речь идет о чем-нибудь непонятном, восходит к следующему стиху из Библии: "И <господь> положи тму закров свой, окрест его селение его, темна вода во облацех воздушных" (Псалом 17, ст. 12; в более позднем переводе: "И мрак сделал покровом своим, сению вокруг себя мрак вод, облаков воздушных").
Стр. 7. Москва еще третьим Римом не была ~ "четвертого Рима не будет*... -- Теория "Москва -- третий Рим", на которую здесь ссылается Достоевский, начала складываться с середины XV в., особенно интенсивно после падения Константинополя (1453), и являлась выражением идеи сильного централизованного государства, каким в это время становилась Московская Русь. Россию, переживавшую период быстрого прогресса во всех областях, набиравшую мощь и начинавшую играть видную роль в международных делах, стали рассматривать как преемницу "второго Рима" -- Византии, Москву -- как наследницу политического и религиозного ее авторитета, блюстительницу православия, руководительницу православного мира. Эти идеи были обобщены в десятых годах XVI в. старцем псковского Елеазарова монастыря Филофеем, который в послании к великому князю Василию Ивановичу писал: "И ныне глаголю: блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царьства снидошася в твое едино, яко два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти, уже твое христианьское пнем не останется" (цит. по кн.: В. Maлинин. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901, Приложения, стр. 54--55). В XIX в. теория "Москва -- третий Рим" нашла отражение во взглядах славянофилов. Она использовалась также в пропаганде вокруг Восточного вопроса. В частности, на нее ссылался, например, В. И. Ламанский в статье "Россия уже тем полезна славянам, что она существует", напечатанной в сборнике "Братская помочь пострадавшим семействам Боснии и Герцеговины" (СПб., 1876, стр. 11--12; Достоевский был членом комиссии по изданию сборника).
Рассуждение на тему "Москва -- третий Рим" входило еще в первоначальный план мартовского выпуска "Дневника писателя", записанный в черновой тетради между 15 и 18 марта (см.: наст. изд., т. XXIV). Несколько позднее она вспомнилась Достоевскому в связи с книгой Ю. Ф. Самарина "Окраины России" (Прага, 1868; Берлин, 1871). Достоевский в это время делал в тетради первые полемические заметки, из которых впоследствии выросла первая глава апрельского выпуска. Возражая В. Г. Авсеенко, умалявшему, по его мнению, народ, Достоевский в этой главе указывал, что русский народ сумел создать единое государство и укрепить за собою "свои окраины" (см.: наст. изд., т. XXII, стр. 111). В связи с этой мыслью, в ее первых набросках, и была сделана запись о книге Ю. Ф. Самарина и теории "Москва -- третий Рим", которая здесь была охарактеризована как "древнее понимание народа о своем значении" (наст. изд., т. XXIV). В окончательный текст апрельского выпуска это рассуждение не вошло, но вопрос об "окраинах" еще раньше ассоциировался в сознании писателя с вопросом о провинциальной печати (см. стр. 357). Таким образом ссылка на теорию "Москва -- третий Рим" оказалась, наконец, в этом разделе "Дневника писателя".
Стр. 7. ... сам признает повлиявшую среду, почти до невозможности борьбы с нею. (Ср. стр. 19: Кстати, я уж воображаю себе невольно ~ Кто бы из вас не вышвырнул из окна ребенка?" -- и стр. 21: Не правда ли, что достойна всякого снисхождения": иногда ужасно ведь эти ребятишки кричат, расстроят нервы, ну, а там бедность, стирка, не правда ли?) -- О полемике Достоевского с теорией "среды" см.: наст. изд., т. XXII, стр. 333.
Стр. 8. ... если только убивает не "Червонный валет"... -- "Червонными валетами" называла себя шайка московских мошенников, состоявшая преимущественно из прокутившихся молодых людей дворянского происхождения, которые совершили большое число дерзких уголовных преступлений. Названием шайки стало заглавие романа французского писателя П.-А. Понсона дю Террайля (1829--1871) "Клуб червонных валетов" (1865). В 1876 г. проходило следствие по делу "Червонных валетов", процесс состоялся в феврале--марте 1877 г.
Стр. 8. Утин Евгений Исакович (1843--1894) -- адвокат, либеральный журналист, критик, постоянный сотрудник журнала "Вестник Европы". Свою мысль о том, что, защищая Капрову, Утин "почти похвалил преступление", Достоевский поясняет в следующей главке.