Г-н Левитский говорит: "Нам кажется более чем странным, если бы стали обвинять г-на О... в том, что некто из его школьных товарищей оказался впоследствии вором или разбойником"...
Действительно, такого рода обвинение было бы весьма странно и не выдерживало бы никакой критики. Но дело в том, что есть огромная разница между обвинением человека в воровстве и разбое и между рассказом, изображающим управляющего имением, вышедшего из Петровской академии, в смешном виде, -- потому что он смеется над религиею, донельзя доволен собою, безмерно самоуверен и презирает всё, кроме своих собственных теорий; разницу эту поймет 10-летний ребенок.
В первом случае я обвиняю человека в позорящих имя его действиях и призываю на него уголовную ответственность перед судом, а во втором случае я повествую лишь о таких подвигах и смешных сторонах человека, которые хотя и свидетельствуют о ложном, по моему мнению, направлении его воспитания, но вполне совместимы даже с званием честного человека и не позорят ни то лицо, о котором я говорю, ни то учебное заведение, из которого этот человек вышел.
Говорить, что известное учебное заведение поставляет лишь воров и разбойников, было бы нелепо и значило бы позорить это заведение. Но говорить, что я наткнулся на нигилиста, кончившего курс в Петровской академии, и затем выражать желание, чтобы это учебное заведение не выпускало из своей среды еще таких же нигилистов, -- полагаю, не значит говорить нелепость и не значит тоже признавать нигилистами всех выходящих из Петровской академии. Выходит из этой академии, как и отовсюду, весьма достаточно и очень хороших людей, но выходил тоже известный контингент и несостоятельных людей -- всякий это знает, и полагаю, что сам г-н Левитский согласится с нами, что позволительно по крайней мере хоть пожелать, чтобы контингент очень хороших людей при выпуске из Петровской академии доходил до 100%, а контингент исковерканных людей до 0%!
Повторяю: мой герой, имени которого не назову даже редакции, в известном, общепринятом смысле -- есть человек честный, но как человек слишком известных убеждений он оказался непрактическим человеком и обжегся при первой же схватке с действительностию. Вот это-то я и имел в виду рассказать.
И если я рассказал об нем все эти подробности, то вовсе не с целью повредить ему или набросить тень на Петровскую академию, а с тем, чтобы, в случае если бы этот рассказ попался на глаза какому-нибудь нигилисту, желающему разыграть где-нибудь такую же роль, как мой герой (ибо на это есть очень много любителей),-- то рассказ мой мог бы послужить ему полезным предостережением и спасти его от печальной участи быть признанным негодным для дела человеком.
Во всяком случае, я полагаю, что г-н Левитский напрасно становится на ходули и употребляет столь громкие слова, как "скромные труженики", "козел отпущения" и т. п., в деле, где идет речь о простой картинке нигилиста, снятой с натуры. Прием этот давно уже сделался избитою тропою в нашей литературе, -- всякий раз, когда заговаривают о смешной стороне людей с известными убеждениями. "Как, вы оскорбляете целое сословие молодых тружеников, людей науки; поносите целое учебное заведение?!" и т. д. Всё это донельзя опошлившиеся фразы, и жаль, что до сих пор на эту удочку ловятся наши читатели и из сентиментальности готовы умиляться над нашими "бедными, всеми гонимыми нигилистами" вместо того, чтобы предать их смеху и забвению. И благодаря этой удочке, на которую значительная часть нашего общества ловится, выходит, что доселе с нашими нигилистами обращаются так же осторожно, как с охотою на птиц до Петрова дня, и так же благоговейно, как с какими-то мучениками, гонимыми за правду.
С целью эксплуатировать эту удочку г-н Левитский говорит: "Если между прежними слушателями Петровской академии и оказались некоторые личности, которых можно упрекнуть за многое, то такие лица перед судом и общественным мнением понесли достойное наказание..."
Вот вам фраза, сейчас же приводящая в слезы многих читателей. Понятно, о ком здесь идет речь: о нечаевских сподвижниках. Да, они попались, они понесли наказание. Но что же из этого следует? Эти-то и были козлами отпущения, а вовсе не мой герой, который, может быть, живет себе припеваючи. Я об этих нигилистах говорю, а вовсе не о нечаевцах; те дурные люди, от aux в ста шагах воняет нечаевщиною; а мои герои -- это люди по натуре честные, это добрые даже люди, которых жалеешь (а иногда, пожалуй, и любишь), потому что они сбиты с толку ложным направлением в воспитании, в литературе и в обществе, потому что они смешны, и в особенности потому, что всего более вредят самим себе, хотя несомненно вредят и другим.
Увы, таких жертв наше странное воспитание дает слишком много; ложное направление в литературе не образумливает их, а, напротив, поддерживает в них этот дух непрактичности, и, увы,-- оставляет их и бросает, как ненужную тряпку, тогда, когда они, долго бившись лбом об жизнь и людей, -- изнемогают в бесплодной борьбе и начнут проклинать своих лжеучителей. И вот, благодаря этому, Россия лишена именно того, о чем так напыщенно говорит г-н Левитский, то есть смиренных тружеников науки по сельскому хозяйству. Нет, что-то не видно тружеников, -- а уж смирения и подавно...