К сожалению, до сих пор не разыскано письмо Достоевского от 12-- 13 февраля 1874 г. к И. А. Гончарову, который в письме к нему от И февраля 1874 г. по поводу "Маленьких картинок" Достоевского провозгласил свое понимание типического как прочно сложившегося и отлившегося в жизни в прочную, устойчивую форму. Достоевский защищал роль для реалистического искусства таких черт и явлений, которые, хотя они еще не успели прочно сложиться, отражают незамеченные, новые, складывающиеся тенденции развития общественной жизни и психологии. {См.: Из архива Достоевского, стр. 15--22 ср.: Фридлендер. Эстетика Достоевского, стр. 119--122.} Из многих других писем Достоевского и из "Дневника писателя" мы знаем, какое значение Достоевский придавал способности реалистического искусства по первым, еще едва заметным проявлениям нового и непривычного "пророчески" угадывать его историческое и общественно-психологическое значение. "Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему", -- пишет он Ю. Ф. Абаза 15 июня 1880 г., ссылаясь в качестве высшего, непревзойденного образца "искусства фантастического" на "Пиковую даму" Пушкина.
Вместе с тем исключительное и фантастическое в искусстве имеют,. Но Достоевскому, свои границы. А о "Призраках" Тургенева Достоевский замечает, что при внешней условности, фантастичности формы в "Призраках" "слишком много реального". "Это реальное -- есть тоска развитого и сознающего существа, живущего в наше время, уловленная тоска. Этой тоской наполнены все "Призраки"".
Достоевский отмечает, что фантастическая форма "Призраков" сообщает повести Тургенева внутренний лиризм, музыкальность: "Призраки" похожи на музыку". А музыка "это тот же язык, но высказывающий то, что сознание еще не одолело..." (И. С. Тургеневу. 23 декабря 1863).
Приписывая литературе громадную роль в общественной жизни, Достоевский настойчиво требует от нее "нового слова". Высшим образцом такого "нового слова" в истории русской и всей мировой культуры явилось в его понимании творчество Пушкина: "Явиться с "Арапом Петра Великого" и с Белки<ны>м -- значит решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано" (H. H. Страхову. 24 марта (5 апреля) 1870).
Обязанность писателя, поднимая в своем творчестве новые пласты живой, постоянно развивающейся национальной жизни, уметь сказать читателям "новое слово" -- и притом такое "новое слово", которое явилось бы для них важнейшим актом общественного и нравственного самосознания, заставляет Достоевского постоянно предъявлять к себе самому как художнику и к своим писателям-современникам наивысшие художественные требования. Отсюда необычайно высокая оценка Достоевским -- вслед за его любимым учителем Пушкиным -- значения труда в искусстве: "Поверь, что везде нужен труд, и огромный, -- пишет Достоевский брату. -- Поверь, что легкое, изящное стихотворение Пушкина, в несколько строчек, потому и кажется написанным сразу, что оно слишком долго клеилось и перемарывалось у Пушкина. Это факты. Гоголь восемь лет писал "Мертвые души". Всё, что написано сразу, -- всё было незрелое". {Ср. аналогичные мысли о неотделимости успешной литературной работы от медленного, упорного труда в более раннем письме к M. M. Достоевскому от 24 марта 1845 г.} И далее в том же письме Достоевский продолжает: "Ты явно смешиваешь вдохновение, то есть первое, мгновенное создание картины или движения в душе (что всегда так и делается), с работой. Я, наприм<ер>, сцену тотчас же и записываю, так как она мне явилась впервые, и рад ей; но потом целые месяцы, год обрабатываю ее, вдохновляюсь ею по нескольку раз, а не один (потому что люблю эту сцену) и несколько раз прибавлю к ней или убавлю что-нибудь, как уже и было у меня, и поверь, что было гораздо лучше. Было бы вдохновение. Без вдохновения, конечно, ничего не будет" (М. М. Достоевскому. 31 мая 1858; ср. письмо к А. Н. Майкову от 15 (27) мая 1869 г. о двух стадиях художественного творчества, первой, где "поэма" зарождалась в душе поэта "готовой", как "самородный драгоценный камень", и второй, где поэт -- "почти только ювелир", ибо его задача -- "получив алмаз, обделать и оправить его", что неосуществимо без напряженного, долгого и упорного творческого труда).
"... в литературном деле моем, -- замечает Достоевский, -- есть для меня одна торжественная сторона, моя цель и надежда (и не в достижении славы и денег, а в достижении выполнения синтеза моей художественной и поэтической идеи, то есть в желании высказаться в чем-нибудь, по возможности вполне, прежде чем умру)" (С. А. Ивановой. 8 (20) марта 1869). Эта "цель и надежда" служила Достоевскому путеводной звездой при обдумывании каждого из его сменявшихся крупных литературных замыслов 60--70-х гг.
При этом писатель постоянно подчеркивает, что каждый свой литературный замысел он вынашивал годами. "Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. <...> Я из сердца взял его" -- такова характерная фраза о Ставрогине в письме к M. H. Каткову от 8 (20) октября 1870. Фраза эта ярко характеризует отношение Достоевского не только к Ставрогину, но и к другим его персонажам. Взятые "из сердца", все они в дальнейшем проходят следующую, сложнейшую стадию оформления, воплощения, отделки в процессе титанического, подвижнического художнического труда. В процессе его замысел видоизменяется, совершенствуется -- и при этом нередко перерождается почти до полной неузнаваемости по сравнению с первоначальными заметками и набросками. При этом в расчет вступают тончайшие законы и нюансы художественного мастерства. И именно письма Достоевского, что делает их ценнейшим историческим документом, позволяют читателю проследить основные стадии и вехи его сложнейшей художнической работы едва ли не над всеми главными произведениями.
Несмотря на желание заставить себя верить, что самодержавие способно прийти на помощь народу и удовлетворить его насущные нужды, Достоевский до конца жизни сохраняет большую долю исторической трезвости. "Протекло время с освобождения крестьян -- и что же: безобразие волостных управлений и нравов, водка безбрежная, начинающийся пауперизм и кулачество, т. е. европейское пролетарство и буржуазия и проч. и проч.", -- пишет он, подводя свои итоги наблюдениям над русской пореформенной действительностью (Л. В. Григорьеву. 21 июля 1878 г.). А потому свою главную надежду писатель возлагает на рост у народа "политического сознания" (хотя это "политическое сознание" он связывает с торжеством собственных своих "почвеннических" представлений о "понимании смысла и назначения России" (там же)).
"Назначено ли нашему народу непременно пройти еще новый фазис разврата и лжи, как прошли и мы его с прививкою цивилизации? <...> Я бы желал услышать на этот счет что-нибудь утешительнее. Я очень наклонен уверовать, что наш народ такая огромность, что в ней уничтожатся, сами собой, все новые мутные потоки, если только они откуда-нибудь выскочат и потекут" (наст. изд., т. XXII, стр. 45), -- спрашивает себя Достоевский, стремясь предотвратить поворот России на капиталистический путь развития.
Но "захочет ли сословие и прежний помещик стать интеллигентным народом! -- замечает он в последнем выпуске "Дневника писателя", делясь с читателем своими мучительными сомнениями, -- вот вопрос, и знаете ли: самый важный, самый капитальный, какой только есть у нас теперь и от которого зависит, может быть, всё наше будущее <...> Не захочет ли, напротив, сословие опять возгордиться и стать опять над народом властию силы, уж конечно, не прежним крепостным путем, но не захочет ли, например, оно, вместо единения с пародом, из самого образования своего создать новую властную и разъединительную силу и стать над народом аристократией интеллигенции, его опекающей" (наст. изд., т. XXVII, стр. 9--10). "...многое впереди загадка, и до того, что даже страшно и ждать" (там же, т, XXII, стр. 45), --признавался автор "Дневника писателя".