-- Признайся, Лиза началъ-было Савелій Ѳомичъ, да вдругъ и замолчалъ и только покачавъ головою прибавилъ: -- эхъ, цыпка, цыпка!
-- Да чѣмъ же я виновата, папочка? Она говоритъ: мнѣ нужно къ столу огурцовъ; ну, и прекрасно, пойди, купи огурцовъ. Она и пошла, папочка...
Но старикъ не сводилъ глазъ съ Лизы, а Лиза все болѣе и болѣе краснѣла, потому-что чувствовала, что ее подозрѣваютъ во лжи, между-тѣмъ, какъ она говорила правду. А впрочемъ, Богъ ее знаетъ! только она краснѣла.
-- А Евграфъ Матвѣичъ давно пришелъ? спросилъ онъ ее ни съ того, ни съ другаго.
-- Почему жь я знаю? Что мнѣ за дѣло до вашего Евграфа Матвѣича? отвѣчала она съ сердцемъ и совершенно обратившись къ окну.
Но черезъ минуту она подошла къ старику и съ укоромъ сказала ему:
-- Папочка! и вамъ это не стыдно? съ чего вы все это выдумываете?
Этихъ двухъ словъ было достаточно, чтобъ обезоружить гнѣвъ старика. Онъ привлекъ ее къ себѣ и сталъ съ нѣжностью, какъ малаго ребенка, гладить по головкѣ.
-- Вы безсовѣстный папочка, продолжала она, ободрившись:-- вы безчувственный. Вы меня нисколько не любите, папочка! Говорю вамъ: исправьтесь. Этакъ не можетъ продолжаться! Слышите ли, папочка? этакъ не можетъ продолжаться!
Между-тѣмъ, подъ шумокъ въ комнатѣ суетилось уже третье существо, и миска съ ботвиньемъ давно уже старалась обратить на себя вниманіе отца съ дочерью.