За обѣдомъ Савелій Ѳомичъ былъ озабоченъ и, какъ говорится, не въ духѣ. Онъ досадовалъ на себя за то, что изъявилъ дочери нѣкоторыя подозрѣнія, и, послѣ описанной мною сцены, ему уже казалось неловкимъ и неделикатнымъ объявить Лизѣ о томъ, что онъ нанялъ квартиру. Онъ нанялъ квартиру безъ ея вѣдома, по причинамъ, о которыхъ читатель узнаетъ въ свое время, и потому, во все продолженіе обѣда, большею частію молчалъ; за то Лиза болтала за двоихъ и, накладывая ему лучшіе куски на тарелку, не переставала разсказывать о всемъ, что дѣлала утромъ, что видѣла на дворѣ, кто изъ знакомыхъ проходилъ по улицѣ, однимъ словомъ, у ней на этотъ разъ, какъ и всегда, оказался неистощимый запасъ остроумія.
-- Нѣтъ, ужь я лучше за чаемъ, когда встану, объявлю ей о квартирѣ, подумалъ старикъ и отправился всхрапнуть къ себѣ въ комнату!
II.
Шагъ назадъ.
Между-тѣмъ, какъ Савелій Ѳомичъ предается послѣобѣденному сну, я хочу разсказать о причинахъ, побудившихъ его перемѣнить квартиру.
Но для этого необходимо сказать, кто былъ Савелій Ѳомичъ, съ какими людьми водился Савелій Ѳомичъ, и какъ жилъ онъ.
Въ томъ кружку, въ границахъ котораго безаппеляціонная судьба указала вращаться характеру, волѣ, душѣ, сердцу, наконецъ, всему Савелью Ѳомичу, вѣроятно, немного найдется людей сколько-нибудь на него похожихъ. Хотя люди и розно развиваются, но одни и тѣ же обстоятельства, одна и та же среда, въ которой имъ суждено всю жизнь свою двигаться, дѣйствовать, подводитъ наконецъ натуры ихъ подъ одинъ уровень и устроиваетъ для нихъ нѣсколько точекъ соприкосновенія, въ которыхъ они встрѣчаются другъ съ другомъ въ желаніяхъ, заботахъ, помышленіяхъ, надеждахъ. Это коньки, на которые искони садились и теперь садятся и всегда будутъ садиться страсти человѣческія и разъѣзжать на нихъ по всему бѣлому свѣту. Хотя Савелій Ѳомичъ былъ тоже, какъ и всѣ смертные, подверженъ обще-человѣческимъ слабостямъ, однако, въ-слѣдствіе неисповѣдимыхъ законовъ судьбы, онъ имѣлъ обыкновеніе кататься на конькахъ, нѣсколько-различныхъ отъ тѣхъ, на которыхъ катались люди его кружка. Онъ былъ, что называется, особнякъ-натура. Конечно, онъ развивался подъ тѣми же самыми условіями, какъ и его собратья по кружку, но въ томъ-то и сила, что натуры избранныя, натуры-особняки всегда выносятъ много своего на старость лѣтъ изъ юношескаго вихря, въ которомъ они вмѣстѣ съ другими прокружились и провертѣлись чуть-ли не цѣлыя полжизни. Между-тѣмъ, какъ другія, болѣе-обыкновенныя натуры, одарены, въ нѣкоторомъ отношеніи, завиднымъ свойствомъ отстаиваться послѣ своего броженія, оставлять на днѣ всѣ неудобныя для жизни и свѣта частицы и выставлять на показъ міру поверхность гладкую, но за то и одноцвѣтную, особняки-натуры, перебродившись, все-таки остаются нѣсколько-шаршавыми по-прежнему и всегда сохраняютъ нѣсколько своего прежняго колорита. Савелій Ѳомичъ, такъ же, какъ и большая часть грѣшныхъ, видѣлъ на своемъ вѣку разные виды, много людей насмотрѣлся и самъ себя людямъ показалъ. Такъ же, какъ и всѣмъ, и на его долю достались горе и радости, удачи и неудачи и такъ же, какъ и многимъ, пришлось и ему потереть много лямки. Который-то сынъ родителей болѣе, чѣмъ небогатыхъ, онъ получилъ образованіе весьма-недостаточное, даже просто не получилъ никакого образованія. Единственною его школою была практическая жизнь, изъ которой каждому человѣку даны отъ природы средства выработать для себя жизнь широкую, или узкую. На долю Савелія Ѳомича выпало первое. Съ раннихъ поръ пришлось ему жить своимъ собственнымъ умомъ, который, по несчастію, или по счастію, какъ кому больше нравится, былъ у него упрямый и крайне-неподдатливый. Никакого явленія, никакого общепринятаго факта не принималъ онъ на вѣру, а долго обдумывалъ, долго переворачивалъ его на всѣ стороны и каждую обозрѣвалъ особенно, прежде нежели соглашался съ нимъ или покорялся ему, какъ необходимости. Отъ-того у него подъ-старость накопилось много нажитыхъ правилъ, поколебать которыя было, если не невозможно, то по-крайней-мѣрѣ очень-трудно и на которыя, какъ на крѣпкіе контрфорсы, опиралось многосоставное зданіе его характера. Нельзя сказать, чтобъ всѣ эти правила были у него непогрѣшительно-вѣрны: между ними много проскользнуло парадоксовъ, но за то всѣ они были его собственные, нигдѣ не вычитаны, ни у кого не взяты на подержаніе и потомъ незаконнымъ образомъ себѣ присвоены, а крѣпко прочувствованы и нерѣдко выстраданы. Впрочемъ, и то правда, сама судьба ему много покровительствовала. Въ-отношеніи къ нему, она поступила, какъ сметливый минералогъ, который началъ-было дѣлать разныя разложенія и эксперименты надъ какимъ-нибудь рѣдкимъ самородкомъ, но которому, въ-продолженіе работы, пришлось до того залюбоваться своимъ сюжетомъ, что ему стало жаль его портить, и вотъ онъ бережно поставилъ его въ кабинетъ, какъ замѣчательную рѣдкость, и только изрѣдка любовь къ наукѣ заставляла его вновь приниматься за самородокъ, и опять ему становилось, жалко и опять онъ ставилъ его на прежнее мѣсто. Эта пощада со стороны судьбы, была, какъ и все, что дѣйствовало извнѣ на Савелія Ѳомича, для него не безплодна. Изъ нея онъ выработалъ для себя ровное, рѣдко-смущаемое спокойствіе духа, свѣтлый взглядъ на жизнь, и ту добродушную, частую улыбку, сквозь которую просвѣчивалъ разумъ, улыбку себѣ-на-умѣ, которая такъ нравится и, къ-несчастію, такъ рѣдка на свѣтѣ. Жизнь ему многаго стоила; но, разъ успокоившись на-счетъ жизни и ея явленій, согласившись съ одними и помирившись съ другими, Савелій Ѳомичъ, не смотря на свой нѣсколько-скептическій умъ, сталъ подъ старость большимъ оптимистомъ... Здѣсь не мѣшаетъ замѣтить, что люди преимущественно практическіе, для которыхъ жить значитъ дѣйствовать, дѣйствовать гдѣ бы то ни было и какъ бы то ни было, но только дѣйствовать и приносить пользу -- всѣ такіе люди всегда болѣе или менѣе оптимисты. И оптимистами они большею частію дѣлаются, а не родятся, и этимъ отличаются отъ тѣхъ мелкихъ натуръ, которыя, кажется, съ молокомъ кормилицы впиваютъ въ себя довольство и самодовольство. Впрочемъ, у Савелья Ѳомича оптимизмъ проявлялся большею частію въ рѣдкой терпимости и снисхожденіи, сквозь которыя, какъ сквозь магическія стекла, смотрѣлъ онъ, какъ кипѣла вокругъ него жизнь и какъ жили въ ней люди.
Савелій Ѳомичъ женился рано и по любви на дѣвушкѣ очень-бѣдной. Самъ онъ тоже ничего не имѣлъ, кромѣ небольшаго жалованья, которое было совершенно въ пору его маленькому чину. Прогоревавъ года полтора съ своею молоденькою женою, успѣвъ разочароваться касательно романтической любви въ хижинѣ и семейнаго комфорта на два тощіе желудка, Савелій Ѳомичъ имѣлъ несчастіе вдругъ потерять жену свою, которую, однако, онъ не переставалъ любить, не взирая на всѣ эти бѣдствія. Она умерла въ родахъ, оставивъ послѣ себя живое напоминаніе въ образѣ Лизы, прекрикливаго и препискливаго ребенка. Но огорченному отцу эти качества нисколько не помѣшали души не слышать въ маленькой Лизѣ. Жениться въ другой разъ при тѣхъ же самыхъ обстоятельствахъ онъ не хотѣлъ: съ него и одного раза было довольно, хотя въ его широкой натурѣ оставалось еще довольно мѣста и для второй любви. И всю эту любовь, весь неостывшій жаръ сердца, всѣ надежды свои, всѣ задушевныя упованія, все, все онъ сосредоточилъ на кудрявой, бѣлокурой головкѣ своей возлюбленной дочки. Съ нею онъ одинъ перешелъ всѣ степени, какихъ требуетъ растущее человѣчество отъ взросшаго. Онъ былъ у ней и нянькою, и учителемъ, и наконецъ сталъ ея другомъ. Во всѣ эти степени, онъ, какъ характеръ прежде всего самостоятельный и человѣкъ мыслящій, внесъ такъ много своего, особеннаго, что и воспитаніе Лизы вышло какъ-будто особенное, нисколько-непохожее на воспитаніе другихъ ея сверстницъ.
Рядомъ съ этими заботами и попеченіями шла служба. Савелій Ѳомичъ еще съ первыхъ лѣтъ лизина дѣтства сталъ крѣпко задумываться о будущей судьбѣ своей дочери; а такъ-какъ задуматься у него значило уже дѣйствовать, то на службу было обращено неутомимое вниманіе. И здѣсь даже онъ умѣлъ сохранить свою самостоятельность: все, за что ни принимался онъ, дѣлалъ какъ-то по-своему, не такъ, какъ другіе. Товарищи долгое время считали его чудакомъ, но наконецъ, видя, что чудакъ этотъ болѣе и болѣе выигрываетъ во мнѣніи всѣхъ и даже въ ихъ собственномъ, стали вообще отзываться о немъ, какъ о человѣкѣ благонамѣренномъ. Впрочемъ, до суда товарищей ему и дѣла не было. Не то, чтобы онъ не дорожилъ общимъ мнѣніемъ, но товарищи эти такъ часто около него смѣнялись новыми и онъ такъ мало ощущалъ нужды съ ними знакомиться, что вовсе пересталъ обращать на нихъ вниманіе. А наконецъ и всѣ какъ-то къ нему приглядѣлись и вовсе перестали о немъ безпокоиться; даже стали смотрѣть на него, какъ на лицо необходимое, безъ котораго могъ остановиться весь ходъ многосложной административной машины. Онъ видѣлъ, какъ одни лица смѣнялись другими, какъ сдавали и принимали свои должности начальники, онъ все это видѣлъ, но самъ оставался неизмѣннымъ, по-прежнему сидѣлъ на одномъ мѣстѣ, попрежнему неослабно занимался своею частію; только голова его изъ черной сдѣлалась сѣдою, и все болѣе и болѣе бѣлѣли его бакенбарты.
Когда Лиза подросла и взяла въ свои нѣжныя руки бразды домашняго управленія, Савелій Ѳомичъ почувствовалъ, что для него насталъ рай на землѣ. И безъ того ограднымъ чувствомъ билось всякій разъ его сердце, когда, усталый и измученный послѣ утреннихъ трудовъ, онъ подходилъ къ дикому домику, гдѣ рѣзвилась его ненаглядная Лиза; а тутъ еще видѣть, какъ все въ этомъ домикѣ подъ руками ея принимало новый видъ, наслаждаться комфортомъ, какимъ можетъ окружить старика только любящее сердце дочери, и наконецъ любоваться этой дочерью, по цѣлымъ часамъ на нее заглядываться и, что всего важнѣе для такого человѣка, какъ Савелій Ѳомичъ, убѣждаться, что это милое созданіе его собственное созданіе! Есть отъ-чего быть счастливымъ; и точно: не было человѣка счастливѣе Савелья Ѳомича въ его скромномъ уголку во второй ротѣ. Это былъ ужь не серьёзный столоначальникъ, цѣлое утро просидѣвшій надъ различными бумагами, только кой-когда улыбнувшійся своею доброю улыбкою, нѣтъ -- тутъ онъ, былъ самъ ребенокъ, тутъ надъ нимъ, какъ надъ какимъ нибудь греческимъ богомъ, совершались разныя превращенія, которыя не могли войдти въ голову ни древнему Овидію, ни новѣйшимъ Овидіямъ, сидѣвшимъ около него въ департаментѣ и пописывавшимъ стихи на многіе очень-замѣчательные случаи.