-- Ты, Савелій Ѳомичъ, когда станешь теперь говорить со мною, началъ еще неостывшіи Ѳаддей Ѳаддеевичъ: -- не называй меня Ѳаддеемъ Ѳаддеичемъ, а всякій разъ говори мнѣ: дуракъ Ѳаддей Ѳаддеичъ, такъ-таки просто и зови дуракомъ; не обижусь, ей-Богу, не обижусь...
-- Какъ, что? развѣ случилось что-нибудь?
-- А то случилось, что въ дочкѣ, не въ укоръ тебѣ, бѣсъ сидитъ, отвѣчалъ почти шопотомъ Ѳаддей Ѳаддеевичъ.-- Такъ провести стараго воробья... на бобахъ, просто на бобахъ оставила. Въ такихъ дуракахъ мнѣ еще не случалось оставаться съ-тѣхъ-поръ, какъ меня сѣчь перестали. Этакая женская хитрость!
Говоря это, Ѳаддей Ѳаддеевичъ и не воображалъ, что съ каждымъ словомъ дѣлаетъ по комплименту родительскому сердцу Савелья Ѳомича. Лицо старика замѣтно свѣтлѣло, глаза щурились отъ удовольствія, и онъ, потирая руки, не утерпѣлъ, чтобъ не сказать Ѳаддею Ѳаддеевичу:
-- О! она у меня умница...
-- Это она все изъ Вальтера Скотта, Савелій Ѳомичъ! И сцену такую выдумала, и обманъ такой прибрала -- все изъ Вальтера Скотта; и говорила-то все какъ по книгѣ читала. Это ясно! Самой ей не провести меня.
-- Да разскажи же, что у васъ было?
-- Нѣтъ, ужь увольте, Савелій Ѳомичъ; въ другое время развѣ, какъ успокоюсь, а теперь прощайте; давайте, давайте ей книгъ пустыхъ читать побольше, такъ еще не то будетъ. Шекспиръ что?-- мыльный пузырь и больше ничего.
И онъ ушелъ, проклиная въ душѣ и Вальтера Скотта, и Шекспира, и отцовъ-баловниковъ, и даже хорошенькую дочку, придавая, впрочемъ, къ своимъ проклятіямъ ей разныя хорошенькія уменьшительныя названія.
Между-тѣмъ, Савелій Ѳомичъ остался, по уходѣ своего пріятеля и нужнаго человѣчка, въ самомъ пріятномъ расположеніи духа, и потому встрѣтилъ вошедшую въ залу дочь слѣдующею рѣчью: