-- Потасовкинъ!
Савелій Ѳомичъ обернулся и увидѣлъ двухъ господъ, изъ которыхъ одинъ душилъ другаго въ своихъ объятіяхъ. Душимый господинъ былъ, безъ всякаго сомнѣнія, Евграфъ Матвѣевичъ, хотя изъ всей его тонкой фигуры глазамъ многочисленныхъ наблюдателей представлялась теперь одна только круглая шляпа, немножко синяго пальто и немножко ногъ -- все прочее было въ объятіяхъ. Душащій господинъ, однако, вовсе не походилъ на господина Потасовкина, т. е. на Алешу, отправленнаго восемь лѣтъ тому назадъ къ бабушкѣ въ подмосковную, а еще менѣе на Алёшу недавно-полученнаго письма, на меланхолическаго, истерзаннаго горемъ, вампироблѣднаго и поэтически-кудряваго Алёшу. Удивленнымъ глазамъ Савелья Ѳомича, Лизы и Ѳаддея Ѳаддеевича въ обнимающемъ человѣкѣ прежде всего рекомендовалась фигура высокая и плотная, съ полнымъ, румянымъ лицомъ, съ глазами навыкатѣ, съ длиннымъ, ухорскимъ усомъ, который, какъ тутъ же замѣтилъ Ѳаддей Ѳаддеевичъ, имѣвшій претензію на глубокое знаніе русской исторіи, напоминалъ собою усъ извѣстнаго варяго-русскаго героя Святослава. Сдѣлалъ же онъ подобное сравненіе потому именно, что русый усъ пріѣзжаго господина покрывалъ собою всю верхнюю губу, выставляя на показъ одну только нижнюю, сочную, крупную и завидно-красноватую. Длиннымъ, пайковымъ сюртукомъ и пространными шароварами, громко свидѣтельствовавшими о несомнѣнномъ искусствѣ какого-нибудь доморощеннаго Шармера, обнимающій походилъ скорѣе на маленькаго помѣщика душъ въ тридцать или сорокъ, чѣмъ на пріѣзжаго господина.
Наконецъ, обнимающій, помявъ въ свое удовольствіе Евграфа Матвѣевича, выпустилъ его покоробленнаго изъ объятій и, потрясая руками, воскликнулъ:
-- Такъ-то, дружище Матвѣевичъ Евграфъ ты этакой -- здоровъ? а?.. Ба, ба, ба! кого я вижу? Почтеннѣйшій, любезнѣйшій, благодѣтельнѣйшій Савелій Ѳомичъ!
И фигура съ отверстыми объятіями, потрясая воздухъ голосомъ и руками, двинулась на изумленнаго, невѣрившаго глазамъ своимъ Савелья Ѳомича.
Савелій Ѳомичъ исчезъ по-крайней-мѣрѣ на три минуты въ обнимающемъ господинѣ.
-- Ну, какъ васъ Богъ носитъ, отецъ и благодѣтель? зазвучалъ снова голосъ пріѣзжаго, когда смолкъ въ воздухѣ звукъ послѣдняго поцалуя:-- какъ вожделенное-то? а?.. та, та, та! да это никакъ?.. Савелій Ѳомичъ?.. моя маленькая подруга? нареченная невѣста? а? да?
Лиза, избѣгшая по-крайней-мѣрѣ исчезновенія въ объятіяхъ, никакъ не избѣгла неизбѣжныхъ трехъ поцалуевъ во славу древняго русскаго обычая, данныхъ ей съ такою жаркою нѣжностію, что у ней цѣлый день болѣли щеки.
-- Радъ, радъ сердечно и душевно васъ видѣть, милые мои и драгоцѣнные! восемь лѣтъ вѣдь не видались, шутка ли?
И столько искренняго, задушевнаго чувства зазвучало при этихъ словахъ въ голосѣ пріѣзжаго, такъ привѣтно взглянули большіе, откровенные глаза его, что и Савелій Ѳомичъ и Лиза внезапно вышли изъ-подъ вліянія перваго непріятно-охватившаго ихъ впечатлѣнія и дружно подали ему руки. Пожатіе Алёши -- такъ теперь мы будемъ называть его -- вполнѣ соотвѣтствовало его объятіямъ, то-есть, было такъ нѣжно, что Лиза поблѣднѣла, а отецъ ея закашлялъ, чтобъ не вскрикнуть. Послѣ этого окончательно уже спала кора всякаго принужденія, и всѣ трое, вышедши на улицу, начали закидывать другъ друга вопросами, отвѣтами, восклицаніями разнаго рода, такъ-что, приставь къ нимъ любаго стенографа, такъ и тотъ бы спутался. Такимъ-образомъ, они уже отложили довольно пути по улицѣ, какъ, запыхавшись, нагналъ ихъ Евграфъ Матвѣевичъ, а за нимъ, въ нѣсколькихъ шагахъ ковылялъ Ѳаддей Ѳаддеевичъ и издали дѣлалъ имъ знаки, чтобъ остановились.